Евгений Шварц посвятил «Обыкновенное чудо» жене: «Я не знал, что меня вдруг можно так любить, ни за что ни про что»
130 лет исполнилось со дня рождения драматурга Евгения Шварца. Фото: pushkinmuseum.ru/ru.wikipedia.org
Евгений Шварц довольно поздно начал писать сказки и пьесы. Стихи он начал сочинять еще подростком, мрачные, с названиями типа «Похоронный марш» или «Мертвая зыбь» («Я был до того счастлив в то время, что не боялся описывать горе, мрак, отчаяние, смерть. Для меня все эти понятия были красками — и только. Способом писать выразительно»). И ранние газетно-журнальные тексты тоже, наверное, не в счет. Только в 27 он принес Самуилу Маршаку первую стихотворную сказку «Рассказ старой балалайки». Маршаку она, в общем, понравилась, как и автор - «сговорчивый, легкий, веселый, как пена от шампанского».
Шварц на самом деле написал довольно много: сценарии, тексты для детей, пьесы из современной жизни, мемуары (включая огромную «Телефонную книгу» - он реально взял записную книжку и начал подряд, по алфавиту, рассказывать о всех людях, чьи телефоны там были записаны). Но все самое известное уместится в один том. Причем половина - вдохновенные, виртуозные переделки ранее существовавших сказок, будь то русские народные, Андерсен или Шарль Перро: их сюжеты под пером Шварца стали его и только его историями. А несколько знаменитых текстов оригинальны, и среди них - «Обыкновенное чудо» и «Дракон», жемчужины его творчества.
* * *
Он родился в Казани, но в детстве часто переезжал (причем для мальчика «поездки всегда были праздником»): отец попал в тюрьму за «преступную пропаганду среди рабочих», потом ему запретили жить в губернских городах, и семья отправилась на юг, в итоге осев в провинциальном Майкопе (который, не без гордости отмечал Шварц, «уже тогда был больше, скажем, Тулы»). Про мать Шварц вспоминал, что она не оставляла его ни на минуту после того, как потеряла его брата (вышла погулять, а в это время нянька напоила шестимесячного Борю квасом с холерными вибрионами). Отец запомнился ему крайне нервным, страдавшим от приступов мигрени; в ярости порой начинал бить самого себя.
Женя очень любил читать - Жюль Верн, Майн Рид, Марк Твен - и однажды застенчиво сказал матери, что, когда вырастет, станет не инженером, как она хотела, а романистом. Хотя к тому моменту «не написал еще ни строчки по причине ужасного почерка». Он оставался таким всю жизнь, Маршак говорил, что буквы у Шварца «похожи на помирающих комаров». В детстве, не понимая, о чем писать и стесняясь почерка, он просто «брал лист бумаги и проводил по нему волнистые линии». Рукопись «Обыкновенного чуда» было, по воспоминаниям актера Михаила Козакова, знавшего Шварца подростком, толщиной с «Войну и мир» - именно из-за «крупного, прыгающего почерка»: несколько строк на страницу. Впрочем, все это - еще и результат тремора, который то ли достался по наследству от отца, то ли появился после контузии, полученной на Гражданской войне (Шварц якобы служил в Добровольческой армии и участвовал в знаменитом Ледяном походе Корнилова - но Наталья Громова, автор недавно вышедшей биографии, весьма в этом сомневается).
Евгений Шварц с семьей. 1915 год. Фото: arzamas.academy/ru.wikipedia.org
Военного из Шварца не получилось, как не получилось и юриста (а родители хотели его видеть кем-то вроде адвоката, и он в течение целого семестра с отвращением слушал лекции в Москве). Кажется, он не очень понимал в юности, кем хочет быть; увлекся театром, стал актером, но потом все это возненавидел, а литературу продолжал любить. Ему помогли Зощенко, давший пару писем для литературной обработки и напечатавший их в журналах, «Серапионовы братья» (замечательный кружок молодых литераторов и поэтов, к которому он примкнул), поэт Николай Олейников (благодаря ему он стал работать в журнале «Забой», выходившем на Донбассе, но печатавшем отнюдь не только тексты о шахтерах)... Какое-то время он работал литературным секретарем у Корнея Чуковского, к которому сохранил сложное отношение; ну, а потом появился Маршак с его детскими журналами. А потом, когда ему было уже за 30, начались пьесы. После пары неудачных опытов родился «Ундервуд», ныне забытая, но в свое время очень успешная пьеса о попытке похищения дефицитной пишущей машинки, написанная для актрисы Веры Зандберг (Шварц ею увлекся, или, точнее, «от тоски и избытка сил стал играть во влюбленность»).
Чаще Шварц влюблялся страстно. Первую детскую любовь к девочке по имени Мила Крачковская он пронес сквозь годы, говорил, что она сыграла огромную роль в его жизни. Не меньшую роль сыграла первая жена, актриса Гаянэ Халаджиева, которая «по роковой своей сущности только и делала, что разрушала свою судьбу - театральную, личную, любую»; считается, что многими ее чертами он наделил Мачеху в «Золушке». И он безумно любил свою последнюю жену - Екатерину Зильбер. На момент начала их отношений она была замужем, а он параллельно увлекался актрисой Софьей Богданович, и уже сказал Екатерине, что выбирает Софью, а к ней больше не придет. И тогда Екатерина предприняла попытку самоубийства. Это Шварца потрясло: «Только тут я разглядел, какое существо, до какой степени одержимое талантом любви, я встретил. Это я-то… И я не знал, что меня вдруг можно так любить. Ни за что ни про что. И я без колебаний вступил в новый мир, где была одна любовь, а там – будь что будет. И я ушел из прежней своей жизни, сломал ее. И началась новая, где я понял, что такое женщина».
Екатерина Зильбер
Фото: wikimedia.org.
Ей он посвятит «Обыкновенное чудо», свою самую известную пьесу. Истоки ее, скорее всего, в немом советском фильме «Медвежья свадьба» по пьесе Луначарского, в свою очередь, вдохновленной знаменитой новеллой Проспера Мериме «Локис»: там граф оказывался оборотнем-медведем и после первой брачной ночи загрызал жену. У Шварца, как мы помним, наоборот: герой должен превратиться в медведя и загрызть принцессу после первого поцелуя, но происходит чудо: «любовь так переплавила его, что не стать ему больше медведем».
Шварц вообще ненавидел «плохие» концы и сюжетные повороты в сказках и романах, одним из больших детских потрясений для него стала гибель Гавроша в «Отверженных»: «Я пережил это как настоящее несчастье. «Дурак, дурак», — ругался я. К кому это относилось? Ко всем. Ко мне за то, что я ошибся, считая, что Гаврош доживет до конца книги. К солдату, который застрелил его. К Гюго, который был так безжалостен, что не спас мальчика». Отсюда и знаменитая фраза из «Обыкновенного чуда»: «Стыдно убивать героев для того, чтобы растрогать холодных и расшевелить равнодушных. Терпеть я этого не могу».
Поначалу Евгений Львович называл свою пьесу «Медведь», писал ее долго и мучительно, на протяжении восьми лет, предельно болезненно относился к любой критике в ее адрес. Когда в театре название не понравилось, он сочинил несколько новых: «Послушный волшебник», «Непослушный волшебник» (да, вот так!), «Веселый волшебник», «Безумный бородач»... Вариант «Обыкновенное чудо» в театре показался самым симпатичным.
Впервые ее поставили в январе 1956-го. Ровно за два года до смерти Шварца, наступившей, когда ему был 61. У него было очень больное сердце, и смерти он ждал. Писатель Леонид Пантелеев вспоминал: «Испытываю судьбу, - сказал он мне с какой то смущенной и даже виноватой усмешкой. - Подписался на тридцатитомное собрание Диккенса. Интересно, на каком томе это случится?» Это случилось задолго до выхода последнего тома».
Евгений Симонова и Александр Абдулов в фильме Марка Захарова "Обыкновенное чудо", 1978 год
Фото: кадр из фильма.
ПРЯМАЯ РЕЧЬ
«Мальчики не личности, а личинки»
«[В моем детстве] у родителей решено уже было твердо, что из меня «ничего не выйдет». И мама в азарте выговоров — точнее, споров, потому что я всегда бессмысленно и безобразно огрызался на любое ее замечание, — несколько раз говаривала: «Такие люди, как ты, вырастают неудачниками и кончают самоубийством». И я, с одной стороны, не сомневаясь, что из меня выйдет знаменитый писатель, глубоко верил и маминым словам о неудачнике и самоубийстве. (...) Вот я иду по саду. (...) На главной аллее множество народа. Я иду боковой дорогой. Застенчивость моя все растет. Пройти по главной аллее для меня пытка. Мне чудится, что все мне глядят вслед и замечают, что я неуклюжий мальчик, и говорят об этом. И тут же я думаю: «Вот если бы знали, что мимо вас идет будущий самоубийца, то небось смотрели бы не так, как сейчас. Со страхом. С уважением».
* * *
«Я много лет не бывал в школе в часы занятий. И напомнила мне она сумасшедший дом. (...) Всё заняли во всю свою силу галдящие мальчики, стриженые, с излишне большими затылками, с нездоровым цветом лица. Они то и дело схватывались, словно желая подраться, и так же внезапно разбегались в разные стороны. И при этом не казались веселыми. (...) Рост человека похож на затяжную болезнь. И еще: мальчики не личности, а личинки».
* * *
«Я давно еще сделал открытие, что великие люди — одно, а близкие — другое. За другое их любишь. За то, что у них такое знакомое лицо. За то, что радуются они, услышав твой голос по телефону. За то, что сочувствуют тебе в трудные дни не отвлеченно, а словно бы беда случилась с ними самими. И за то, наконец, что на все это отвечаешь ты им тем же самым».
* * *
«Хармс терпеть не мог детей и гордился этим. Да это и шло ему. Определяло какую то сторону его существа. Он, конечно, был последний в роде. Дальше потомство пошло бы совсем уж страшное. Вот отчего даже чужие дети пугали его».
* * *
[О писателе Александре Кроне]: «В его «Кандидате партии» есть нечто более мучительное, чем в пьесах, откровенно лакирующих и упрощающих мир. Там, в откровенно плохих пьесах, действуют фигуры из дерева, картона, жести. А у Крона идет живой человек с фанерным туловищем или фанерная женщина с живыми глазами».
* * *
«Гушанский Семен Ханаанович, один из многих беспокойных артистов. Он жаждет - чего? Вряд ли он в состоянии объяснить. Чего нибудь этакого. Возвышенного. И вместе с тем приносящего театру и ему успех. Люди подобного склада отличные дрожжи для театра. Но и разума у них, как правило, не больше, чем у дрожжей. Есть рука, есть мука — театр всходит. Нет ни того, ни другого — киснет».
(Из дневников и мемуаров)
ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ
У васнецовской Аленушки и серовской девочки с персиками - взгляд дочери Саввы Мамонтова