«Услышьте нас на суше!»

Евгений Федоров

Предыдущие выпуски смотрите здесь.

От ведущих конкурса

Грачева. Вторая часть записок нашего капитана мне нравится даже больше первой, «корейской». Мало того, что тут все тоже очень настоящее, непридуманное, так еще и веселое. Так и представляешь эти экипажи, эти приключения! Кстати, когда-то рассказами капитана Федорова (еще не писателя, а просто моряка) заслушивался и Владимир Высоцкий. После одной их «упоительной» беседы на даче в Архангельском Высоцкий написал песню «Корабли постоят — и ложатся на курс...». Вот эту:

Они даже внешне с Высоцким чем-то похожи (снимок Евгения Федорова времен описываемых событий мы здесь публикуем). В Донецке их однажды на минутку спутали. У Высоцкого был концерт во Дворце спорта, и Фёдоров туда пришел, чтобы с ним встретиться. Привез Владимиру Семеновичу кассеты с записями Вадима Козина — достали в Магадане. Вышел из комнаты, где ожидал выхода Высоцкий — а ему: «Давайте скорее на сцену!». Они в тот день еще и одеты были совершенно одинаково, импортно-шикарно по тем временам, в белые джинсовые костюмы и белые водолазки.

Варсегов. Ты знаешь, Грачева, на его месте должен был быть я (на месте писателя Евгения Фёдорова). Всё в юности шло к тому, чтобы работать мне на торговом флоте в Ленинграде иль в Мурманске. Но вот судьба взяла и забросила меня прям сюда, видимо, посчитав, что Грачёва одна на посту «Так было!» не справится. Вот потому я читаю эти морские повести и думаю, что вот все это могло бы происходить со мной. Желаю и читателям нашим приятных чтений, переживаний. А писателю Фёдорову - творческого порыва!

А песня Высоцкого действительно очень хорошая.

ЕВГЕНИЙ ФЕДОРОВ

ЖЕНА ХРУЩЁВА И «КАРЛ ЛИННЕЙ»

«Жена Цезаря – вне подозрений!» (постулат римских консулов).

Так было: 1964 год. На посыльном судне «Юг» наш экипаж из Калининграда был доставлен в Швецию, в Гётеборг на приёмку новостроя на верфи Гёта Эльф, в предместье – Бурос.

Удостоиться чести и отправиться за новым судном в Польшу или ГДР – это было счастье!

Но поехать на приёмку в Швецию, да на «командировочные» … Да ещё судна экстра-класса (груза берёт 9200 тонн, скорость – до 19 узлов, как у «Титаника»!) с радужной, бриллиантовой перспективой на валютные рейсы…

Это было запредельно сказочно и даже неправдоподобно. Можно теперь только с трудом представить себе, как мы были «зажаты», как мы боялись до получения валюты влипнуть в какой-нибудь платный сервис, включая туалеты, чаевые обслуге, билеты в транспорте (ходили только пешком!), ибо мы были «нищЕЕ» любого шведского нищего…

До подъёма флага СССР, а если точнее, то до появления кока (судового повара) на камбузе нам «капали» гигантские по тем временам деньги – командировочные, которые в десять раз превышали суточную мизерную «подфлажную» ставку. А поэтому даже самые лютые враги не желали стольких «бяк» и неполадок нашему сверкающему хромом камбузу, как мы: чтоб он подольше не работал (а в идеале — никогда)! И тогда — держитесь, «колониальные» товары: плюшевые ковры, «Грюндиги», капроновые ажурные кофты (последний писк!), гарусные пуловеры и шарфы «All wool» и «Букле» с «Буртеном-макинтошем»!

Нина Петровна Хрущева, жена кесаря (а кесарь наш — Никита Сергеевич Хрущёв) была вне подозрений, как и жена Цезаря. Она не желала зла экипажу, но случилось то, что случилось. С первого раза бутылка с шампанским не разбилась о борт судна при крещении, а это была очень плохая примета…

Наш старпом Владимир Касаткин, человек молодой, без комплексов, ни в черта, ни в боженьку не верил, и суеверным не был, но… случай этот внес в его мозжечок ожидание опасности. Ведь однажды он уже тонул. В августе пятьдесят второго, на севере Исландии, за полярным кругом, нашу флотилию, промышлявшую на ловле сельди, накрыл циклон с ураганным ветром и зарядами снега. В эту ночь утонуло три средних рыболовных траулера. На одном из них, СРТ-103 «Ракета», Володя Касаткин был матросом-практикантом. Они с другом, Сашей Балакиным, оказались в кромешной тьме за бортом — в снежной круговерти без надежды на спасение. Однако, рядом оказался траулер капитана Юрия Климовича, с которого заметили огни горящих фальшфейеров и, находясь сами в тяжелых условиях ураганного шторма, спасли большую часть экипажа, вылавливая людей из воды при температуре в 6 градусов. Обессиленного замёрзшего Володю чудом зацепили багром за ногу и вытащили на борт. Восьмерых человек в бушующем океане, ночью, найти не смогли. Рядом СРТ-142 «Гонг» ушёл под воду со всем экипажем в 21 человек.

Этот случай не изменил решения Касаткина стать моряком, но на всю жизнь осталось – с морем надо быть начеку!

Это был август шестьдесят четвертого года.

Перегонная команда, первая и вторая волна, уже приняли новое судно на верфи в Гётеборге, на реке Гёта-Эльв, в пригороде Бурос, в Швеции. Ожидая третью волну, судно уже готовили к выходу и шведы с недоумением устраняли мелочевку придирчивого русского экипажа: то, что сегодня, например, требовали вырезать и установить, назавтра велели убрать и заварить (умышленно волынили время – камбуз не работал! А потому исправно шли командировочные! Всяким, разным шведам этого не понять, проклятым капиталистам).

Придираться было весьма трудно, шведы построили транспортный рефрижератор экстра-класса, с невиданной для торгашей скоростью хода – аж до девятнадцати узлов. Это потребовало троекратного увеличения мощности энергетической установки, и шведы с этим блестяще справились: трехэтажный двигатель МАН развивал мощность в 10400 лошадей. Такому красавцу по имени «Кавказские горы» предстояло большое будущее, а экипажу – валютные рейсы. Команда сразу прозвала его – «Рысак». И – вдруг!

В три часа ночи к борту подкатил черный «Мерседес» и шведский вачман (вахтенный, значит) провел в каюту к капитану двух очень серьезных русских дядей. А через несколько минут капитан с прибывшими укатил, поручив старпому сидеть на городском телефоне неотлучно.

Ба! Вот это да! Такого еще сроду не бывало.

По судну мгновенно прокатилась волна предположений: или посадят, или наградят.

Под утро капитана вернули, и он сразу же объявил аврал. При этом капитан Борис Григорьевич Григорьянц удручённым не выглядел, напротив, он заговорщицки ухмылялся, все время поправляя небольшие усы. Хорошая примета!

Но «колоться» ему пришлось, и он сообщил: к нам едет… Нет! Не ревизор! Бери выше!

К нам едет сам Никита Сергеевич, а его супруга Нина Петровна будет «крестить» судно !

Шведы преподнесли в подарок супруге Хрущева дорогой платиновый браслет.

- Вот те на! — удивился Владимир Касаткин, — Ведь крестная мать уже назначена, какая-то «квадратно-гнездовая» старуха, жена посольского чина. Ее фото висит уже у нас в кают-компании, вы же знаете… Она приезжала знакомиться с экипажем, как положено по ритуалу…

- Ты, Георгиевич, разве не понимаешь, что это — политический реверанс в сторону шведов? Так решено в Москве. Кто-то из советников подтолкнул идейку в МИД, а те – Хрущеву. А он, по протоколу, едет со своей женой. Её тоже надо как-то засветить, а что она может, деревенская неграмотная баба?…Говорить не умеет, языков не знает… А так – шведскому обывателю покажут по «телику»: русскому кораблю жена Хрущёва дала шведское имя! А тебе сейчас надо срочно организовать работу по…ПЕРЕНАИМЕНОВАНИЮ судна. Закрыть полотнищем название «Кавказские горы» и повесить новое полотнище с именем «Карл Линней», был такой шведский естествоиспытатель… Шведские рабочие уже доставлены на верфь. Но шведы без лесов не работают, а у нас матросы еще не прибыли. Сам сообразишь, кто тебе поможет. Я думаю, что твой дружок, рефмеханик Михаил Гимпельман, ну и начальник рации — Геннадий Поляков… Сам разберись. Времени – в обрез! Уже в полдень высокие гости будут на борту!

В три часа дня наш экипаж, аж двадцать человек, был построен на причале у наспех сколоченного постамента-трибуны и взят «в коробочку» рослыми дядями, подъехавшими на консульском автобусе. По другую сторону трибуны выстроили свою технику телеоператоры, расположились шведские и наши мидовцы, гости, заводские чины, охрана… и огромная возбуждённая толпа рабочих верфи.

Наконец, подъехал кортеж из восьми машин, и маленький толстячок на коротеньких ножках – Никита Сергеевич – суетливо влез на трибуну вместе со шведским премьером, а сзади, под локоток, дяди подняли Нину Петровну и переводчицу из посольства.

Никита Хрущев приветствует рабочих на верфи Гетеборга.

Позвали на трибуну и капитана, Бориса Григорьянца: без капитана «крещение судна» не положено по обряду. Дяди упирались, но ритуал им подтвердили сами шведы. Капитана поставили рядом с Ниной Петровной, а за его спиной встал еще один дядя, который дышал ему прямо в затылок…

Никита Сергеевич помахал кулачком, что-то прокричал срывающимся на «петуха» голосом про дружбу и сотрудничество, и подтолкнул вперед Нину Петровну. Она сбивчиво и невнятно пробормотала себе под нос что-то по бумажке и закончила словами: «И нарекаю тебя именем «Карл Линней»! Да будет тебе семь футов под килем и благоденствие твоему экипажу!»

И… наступил торжественный момент: Нине Петровне подсунули бутылку «Шампанского» на шнуре, протянутом со среза полубака… И… вместо того, чтобы с силой качнуть бутылку в сторону судна, Нина Петровна просто неуклюже выпустила бутылку из рук... Как бы – уронила…

Поскольку судно стояло на стапеле, а скуловой срез, куда предстояло удариться бутылке, находился в десятке метров от трибуны, бутылка лишь слегка коснулась борта и … не разбилась, как это положено по ритуалу!

Наступило некоторое замешательство. На Нину Петровну жалко было смотреть: она готова была расплакаться.

- Макитра! — пробурчал довольно громко по-украински Гена Поляков.

- Хуже! Ворона! – добавил Миша Гимпельман уже в полный голос. Касаткин стал покашливать (признак волнения), но смолчал.

Тут же стоящая впереди строя «широкая спина» повернулась и со значением посмотрела на строй. Все притихли.

- Ну, теперь все мели – мои, — то ли в шутку, то ли всерьез брякнул отважный капитан Григорьянц Хрущеву.

А ты (по-свойски, на «ты» ответил Хрущев!) позвонишь «крестной», если что!

И — охраннику:

Дай капитану свой номер телефона, иначе его не соединят!

Хрущев похлопывал капитана Григорьянца по спине и улыбался во весь рот: его ведь снимали камеры, и неловкость положения не должна была быть зафиксирована, а то наплетут журналисты чёрт те чего мистического, вроде конца карьеры… (как в воду глядели!)

- А я уже один раз вашим крестником был, – осмелел Григорьянц.

-Как так? – удивился Хрущев.

-А мне на выпуске из училища вместе с погонами и кортиком вручили ваш Указ о демобилизации, – улыбался Григорьянц в усы, – вот весь наш выпуск флотских офицеров и прозвал вас «крестным отцом». И все теперь на гражданке.

- Ну, вот видишь как хорошо вышло: получил такое прекрасное судно, ты тот же самый командир, только не военный! Пока – не военный! – пошутил Хрущев со значением, обнял капитана за плечи и развернул к объективам камер: для истории!

Тем временем Нине Петровне подсунули вторую бутылку шампанского, предусмотрительно заготовленную Владимиром Касаткиным, в расчете «на дурака», как оно и произошло .

Вторую бутылку уже втроем: Нина Петровна, Хрущев и Григорьянц качнули с такой силой, что шампань взорвалась у борта, как граната!

Наверху, на скуле, боцман со шведскими рабочими под звуки оркестра сдернули белое полотнище, под которым было второе полотнище с новым названием – «Карл Линней». И все захлопали под вспышки блицев.

Нине Петровне объяснили, что отныне ее фото вместе с горлышком от бутылки, будет красоваться в специальном ящичке в кают-компании.

Конечно, предыдущую кандидатку в «крестные» спешно убрали из кают-компании еще на рассвете.

Хрущев рвался на судно, осмотреть его, да и банкет, вроде бы, положен! Но ему вежливо отказали, сославшись на график пребывания. И намекнули: объект сложный, не изучен охраной из-за недостатка времени. Последний аргумент оказался самым убедительным: недавно произошло покушение на лидера в известной всем стране (1963 г., США!)

Торжество для прибывших закончилось шампанским на импровизированных столах, но у оставшихся на судне залёг на душе осадочек.

И, как потом выяснилось, - не зря…

В августе 64-го мы «крестили» судно и приняли его, в ноябре 64-го Хрущева отправили на пенсию.

А в декабре 64-го, через три месяца после крещения, по пути в Южную Америку, на Патагонский шельф, «Карл Линней» сел на мель. Мистика! В проливе Каттегат, рядом с мысом Скаген. Прямо напротив его «Альма-матер», напротив верфи в Гётеборге, где он был зачат и рожден, и так неудачно окрещён!

Звонить было уже некому, да и незачем. С мели снялись без повреждений и продолжили рейс. Но, как было не вспомнить морякам неудачный обряд «крещения» судна? Как будто на судно натянули «порчу»… А возможно, это было только совпадение.

КАПИТАН КУК «З-ПИД ОДЕССЫ»

Мы познакомились с Борисом Мисюком у Стены Плача. Не у той Стены, что в Иерусалиме, где правоверные ортодоксы бьют лбом, славословят своего Бога и оставляют записки с просьбами к нему.

"Вот таким встретился мне в Калининграде Капитан Кук - Борис Мисюк"

Мы познакомились у так называемой Стены Плача в коридоре «Калининградского морского агентства по перегону судов, вновь построенных за границей» – таково полное его название согласно угловому штампу и печати.

На этой Стене вывешивали списки счастливчиков, списки экипажей, направляемых за границу для приемки и перегона вновь построенных или отремонтированных судов для Союза.

С раннего утра к этой Стене стремился с глубокого похмелья народ, разодетый во все заграничное, сверхмодное. И у этой стены не слышно было молитв богу, а если его и поминали, то со словами «душу-мать» – когда не находили в списках своей фамилии. Те, которые не находили в списках своей ФИО уже третий месяц подряд, вслух изрекали такое, что лучше бы боженьке это не слышать…

Записок не было, но надписи на стене были. И непристойные, и примерно такие: «Голодный бич страшнее волка, а сытый бич смирней овцы. Но, не добившись в кадрах толку, голодный бич отдал концы!». Или — «Солнце скрылося за ели, а бичи еще не ели!»… Были и покрепче…

Как раз нечто такое загнул стоящий рядом невысокий крепенький боксерского вида парень, лицом ну точь-в- точь актер Сергей Гурзо (который – Сергей Тюленин в фильме «Молодая гвардия»).

- Давно бичуешь? - обратился я к нему.

- Нэ кажи, кума, бо усцюся! - ответил он украинской шуткой.

- А звидкиля будэш ?

- Та з Бэлгороду. А по народженню – з Крыму, а ты ?

- Мисто Макыйивка. А з якого ты Бэлгороду, котрий росийский, на Донце, чи з того, що на Днэстри?

- З- пид Одесы, котрий на Днэстри.

- Ну, так пидемо у Прэдбанник, обмоем це дило!- пригласил я земляка в буфет при ресторане «Балтика», прозванный в народе «Предбанником». Его никто из «перегонщиков» миновать не мог – есть у него деньги и товар «на забой» , или нет у него ни денег, ни товара. Если не было денег, выпивка отпускалась «под запись» на «двойки» и «тройки» (это – не мужские пары, а женское белье), на «Випрокутан» – мазь от радикулита, на фарфор, на крем для лица – писк моды «Перлонта», на иголки для швейных машин, на носки, шарфы, «бобочки» и на многое другое, чего у нас не было, а ТАМ, за бугром – было. А находился «Предбанник», сей Змий-искуситель-успокоитель, за углом, на пути в «Контору». Ну как тут его обойдешь?

Немного вернувшись в историю, поясню, что слово благородное «Бич», сиречь – временно безработный моряк, совсем не то же самое, что «бомж» в представлении неких береговых и неосведомлённых… «Бичкомер» – такое есть даже у дедушки Ленина, а поминает он бичкомеров как люмпенов, составную часть пролетариата!

«Бич» по-английски – пляж, в старой Англии он служил для моряков чем-то вроде биржи. Не оскорбляя общественного порядка, безработным морякам дозволялось полицией валяться на пляже в обнимку с бутылкой бренди и общаться там с коллегами и наймодателями. Жили бичи как правило в бординг-хаузах, в домах-пансионатах для моряков, в кредит, в счёт будущего заработка. Отсюда – «бичкомер» – бродящий по пляжу, или - «бич».

«Боб», как по курсантско-студенческой привычке представился Борис, был одет в униформу «перегонщика»: «буртеновский» макинтош, пиджак «букле», гарусный белоснежный пуловер, финские брюки с пятисантиметровыми манжетами и финские туфли на «манной каше» – белой толстенной литой подошве. На голове – светлая шерстяная-букле, с резиновым козырьком «лондонка»-кэпи. Вот так примерно в пятьдесят пятом году выглядели «бичи» из «Конторы» – «Морагентства»!

В «Предбаннике» стоял ровный гул, за столиками проходило «братание», ибо чужих здесь не было, а тема для беседы была одна на всех и самая животрепещущая: как поскорее смыться в рейс, и хорошо бы – на командировочные, да еще – в первую волну! Ибо валютная ставка за пять-шесть суток командировочных равнялись месяцу подфлажных. И была эта ставка одинаковой и у матроса и у капитана, потому что кушать хотят они одинаково.

Правда, в жизни получалось так, что не до еды было ни тому, ни другому: ежели ты запланировал взять «на забой» мутоновую шубу или пару классных немецких «Грюндигов», ты должен соблюдать не просто пост, но Великий пост. То есть, жрать дозволено счастливцу токмо яйца и кефир, самый дешевый продукт в той же Швеции, в Германии и Польше. И крайне желательно не пить и не курить. И не шарахаться зазря по магазинам. Ибо товар давно определен спросом, давно разведаны места уценёнок и распродаж, так что не надо предаваться соблазнам, кроме одного, святого: не жалей лично на свой гардероб никаких денег – однова живём (в смысле – один раз, а реинкарнация – это вилами по воде!). А ещё – «по одёжке встречают», не говоря уж о «корпусе» девочек класса «б», которых одевать приходится бесплатно, правда – с примеркой…

Я скинул наплечную сумку Августе-буфетчице:

«Реализуй! А сейчас – графин и закусить! На вечер – столик в зале, на четверых, подальше от оркестра!»

Августа только подмигнула глазом, дескать: «Бу-сде!»

Борис пил артистично, брал стаканчик большим пальцем и мизинцем, не кидал в глотку, как я, а смаковал. После второй он пожаловался кому-то в воздух:

- Я без пяти минут – инженер, а он мне – кочегаром, на «голубую линию»!

- Ты о ком?

- Да кадровик мой, скотина…Говорит, на «голубую» – хоть завтра садись на поезд и дуй в Кронштадт, на завод, принимать траулер на перегон в Мурманск.

- Ну, а ты не пробовал всучить ему «хабаря»? Любая, как ты называешь, «скотина» жрать хочет, а особенно – выпить!

- Пробовал. Французский «Наполеон» давал. Говорит: «Убери этот польский самопал». Знает, гад!.. Чисто английский джин «Хантер» принес, а он говорит: «Пойди, там в углу сервант стоит, поставь туда.» Я открыл сервант, а там… как в баре… И «Хантер» початый там уже стоял. Так что, мой презент ему до балды, он его просто не заметил.

- А может, махнем вместе на «голубую»? Я давно наслышан о норвежских шхерах, хочу хоть разок посмотреть.

- Тебе, «рогатому» (штурману, значит) один хрен, на каком мосту стоять и покуривать. А мне за вахту две тонны угля два-три раза перекидать прежде, чем в топки закинуть.. И половину этого – в шлаке – на палубу вирать кромптоном.

- А чего два-три раза уголь перекидываешь?

- Так он же не у топок лежит, а чёрт-те где, в угольной яме, в бункере! А с каждым днем - все дальше от топок…

- И чего твой кадровик пристебался к тебе? До сих пор «голубая» считалась вроде наказания за грехи?

- А ты что, не слышал про попытку угона нашего судна в Швецию?

Так я был капитаном на этом судне!

- ?! Да, я слышал что-то… что заблудился наш МРТ на перегоне из ГДР… в Калининград. Расскажи!

- Оставим эту историю на вечер…Она у меня до сих пор вот здесь сидит! Хоть «серый дом» и отстал, да кадровики страхуются, блин, посылают только в Польшу, да в Германию…В соцстраны… А я закончил четвертый курс Одесского института инженеров морского флота,очно, да на одну стипуху не проживешь. А помогать мне некому. Брат старшой помогал до женитьбы… Пришлось уходить в академку, на заработки…

- Все, Боб, завтра сдаемся кадровику! Я - с тобой! Идет?

- Держи краба,- просиял Борис и так сжал мою руку «в замке», что я аж присел. Оказывается, он был чемпион одесского «Водника» по боксу в своем весе.

В ресторан « Балтика», в дальнем углу за столиком, приняв пару рюмок, Борька поведал свою «Одиссею», пока не появились две заранее приглашенные знакомые б..лондинки.

Передаю его рассказ, как говорится, близко к тексту: «Накануне ноябрьского праздника, когда весь советский народ… и так далее, мы пришли на нашем пассажире, коим, как ты догадался, являлся финский паровой буксир «Зенит», в Штральзунд для приемки очередного «рыбака» – МРТ, или малого рыболовного траулера, для какого-то рижского рыбколхоза. «Зенит» высадил нас, семь человек экипажа, а сам проследовал дальше, в Финляндию, в Турку – повёз экипаж на приёмку зверобойной шхуны «Кустанай». Я шёл тогда на приёмку этого МРТ коком..»

Борису было все равно, кем, ибо шли они (во – «шАра»!) на недельные командировочные. Ну, а пару суток покормить шесть человек он бы смог: немецкие «ролл-мопсы» – сельдь в банках с огурцами, отменные немецкие сосиски с капустой и хохляцкая жареная картошка на польском беконе-сале: что еще им под шнапс потребуется? Он все прикинул. Кадровик его уговорил. До этого Бобу-многостаночнику уже приходилось ходить и кочегаром, и матросом, и мотористом, но коком - впервые!

Все бы было по плану, если бы не было сверхплановых стебков!

Немцы, Штральзундская народная судоверьфь имени, естессно, дедушки Ленина, выдрыгнулась перед своим и нашим Политбюро и выпустили сверх плана еще один МРТ, который всенепременно должен был поднять флаг СССР до седьмого ноября. Немцев понять было можно, они, как и мы, жили от зарплаты до зарплаты, а тут им светила премия плюс почетные грамоты и статьи в прессе с портретами передовиков.

Им было невдомек, что принимать «сверхплан» некому, экипаж был доставлен только для одного судна. Но, как водится у нас в России, «мы все могём!» Поделим экипаж пополам – и вся недолга! А судно – подарок к празднику – доставим... да хоть на буксире!

Доставили, но только – в Швецию! А праздника такого у них отродясь не празднуют.

Дело было так. Когда делили экипаж, то наш представитель в Штральзунде, в официне, – Михаил Цветов, – рассудил, что на головном, буксирующем судне будет пять человек, а на буксируемом хватит и двоих: Бориса, как капитана, и механика (он же « вышку» оканчивает! А на кого он там, в своей Одессе, учится – неважно! Не дурак, сообразит, ежели что…), и – одного матроса, для подмены на все случаи в жизни.

Так и вышли из аванпорта завода под бравурные звуки немецкого духового оркестра (посвященным, конечно, самим себе – заводу и сверхплану!). Не учли только маленькой детали..

До прихода в порт сдачи судна приемной команде все двигатели на новом судне пломбируются «целкой», то есть – пломбой. Она позволяет развивать экономичные обороты, пока двигатель не пройдет обкатку. При этом тяговое усилие на гаке такое, что ползти мы могли лишь по два узла в хорошую погоду. А на встречном ветре, как оказалось, мы просто стояли на месте.

Решение пришло в голову Главкому (капитану буксировщика) молниеносно: отдать буксир и следовать на расстоянии в один кабельтов (сто восемьдесят метров), править в корму «флагмана» по «гакобортному» – кормовому – огню! Сказано – сделано! Выбрали буксир и, как водится, обмыли шнапсом гениальное решение на обоих судах, и поздравили друг друга с послезавтрашним прибытием в родной порт, ибо скорость сразу прыгнула до восьми узлов.

Однако, человеки, хоть они и капитаны, полагают, а Бог располагает…

Надо же было такому случиться: ночью южную Балтику окутал плотный туман. Такого в сценарии предусмотрено не было! Радаров тогда не было и в помине даже на бОльших, чем МРТ судах. Матрос Ветчинкин, подменяющий почивающего, как положено, после бутылки шнапса, капитана, до боли в глазах всматривался в тусклый огонек впереди, который то исчезал совсем, то появлялся. Капитана будить не положено по пустякам, и какое-то время матрос рулил наобум, изредка заглядывая в магнитный компас (другого не было).

У нового компаса ещё не была устранена девиация (погрешность), и картушка крутилась туда-сюда. Где там – север, а где – юг, понять было невозможно даже без шнапса.

Потом вдруг огонек засиял необычайно весело, правда, чуток левее, и матрос оживился и похвалил себя за железную выдержку: капитан в это время храпел, завалившись на кипу новеньких роскошных одеял в углу рулевой рубки.

С рассветом капитан сам встал за руль, впереди маячило темное пятно – подозрительно большое для МРТ. «Наверняка – рефракция, в тумане все увеличено за счет преломления света», – решил ученый капитан, без пяти минут инженер. Скорость капитан Боб, он же – кок, (а по-английски – cook, «кук), уравнивал так, чтобы не обгонять флагмана: субординация должна быть везде на высоте!

Однако, и это было уже после обеда, а капитан с матросом тоже уже отобедали бутылкой шнапса и отличным немецким пивом «Козел» убойной крепости, они чуть не наехали на флагман, обнаружив, что тот сбавил скорость и входит в какой-то небольшой порт.

- Оп-п-аньки!!!! Приехали, – сказал капитан Боб матросу с запоминающейся фамилией Ветчинкин. – А порт-то иностранный! Ветчина! Куда ты меня привел?

- Не надо спирать всё на экипаж, потому как я у вас – один!

Кое-как пришвартовались – опыта не было ни у капитана, ни, тем паче – у матроса. Перво-наперво выяснили у береговых докеров, куда это судно занесло.

Оказалось – в Швецию, на остров Готланд, в порт Висбю.

Вот те – на! Выходит, что, как слепой котенок за мамой, они шли всю ночь за шведским судном, где-то пересекшим их курс. По радио-УКВ они разговаривали с «флагманом», пока связь не пропала, она работает лишь в пределах видимости антенн. Они подтверждали флагману, что у них все в порядке – мол, «видим ваш огонь, следуем за вами». Как оказалось, огонь был не тем! А связь замолчала, предположительно, по понятной причине: шнапс сморил Главкома!

Что делать? Как и положено, выставив на берег сходню, повесили на поручнях спасательный круг, где была надпись: «Порт приписки –Калининград» (все суда шли с таким портом приписки до сдачи их владельцу) и номер судна (названий у серийных судов не было).

Далее, на доске вахт,, написали по-английски (чему-то все-таки в ВУЗе учили!): «Пасс прохибитед, рашен шип», типа «проход запрещен (экипаж устамши!), судно – русское».

И залегли спать, с устатку, логично представив, что сейчас предпринимают шведы, не добившись членораздельных объяснений хоть на каком-нибудь языке: «Они звонят в иммигрэйшен, таможню и полицию. А те – в Генконсульство в Стокгольм. Нам ничего делать не надо, лишь поскорее допить добро, пока не отняли!»

А к вечеру (у них все быстро) на машине примчался из нашего консульства ответственный товарищ, взял письменные объяснения и слинял. Велел никуда не рыпаться, ни с кем в разговоры не вступать, и, главное, «на провокации по поводу политического убежища не поддаваться!». Властям он все объяснит, что произошло недоразумение, экипаж просто заблудился в тумане! В МИД СССР, в Калининград и в Штральзунд (немецкие товарищи тоже волнуются – шведам ничего не отправляли, ей-богу!) будет немедленно сообщено!

Во! До чего допрыгались! Даже в МИД будет сообщено! От гордости «экипаж» распирало..

«А потом, – пригорюнился к концу рассказа Борис, – через два дня, пришел буксир «Зенит», привез настоящий экипаж, а нас, как продажных шкур, подозреваемых в измене Родине, поселили в каюте, рядом с первым помощником капитана (помполитом) под его неусыпный надзор. «Вещи», конечно, сразу отобрали и строго сказали: «Хватит!» Господи! Да если бы мы хотели, да нам бы только шевельнуть пальцем: мол, согласны остаться в Швеции. И все! Приходило же много народу, были и прибалты, и просто говорящие по-русски. Намекали: не боитесь, мол, что вас в Сибирь сошлют за побег?

Чего греха таить, была мыслишка, что – посадят… А всё – шнапс! Больно хорош, гад!

В Калининграде, в «сером доме» на удивление оказались люди с понятием и долго нас не мурыжили.

- «Пили?» – только строго спросили дяди Ветчинкина, надеясь, что он заложит капитана.

- Выпили «Козла», а получилась – «коза», – честно сознался органам матрос Ветчинкин (скромно умолчал про шнапс, ведь и дураку понятно, что пивком не обошлись).

Написали мы преподробно все, что с нами произошло, и раскаялись в содеянном. На том нас и отпустили, и даже не захлопнули «семафор»- визу. Нашему начальству досталось всем от мала до велика за то, что повара-коки у них (по-английски - «куки») лихо управляют судами. Ну, а начальство уже срывало злость на нас. Вот так меня и прозвали в «Конторе» – «Капитан Кук з-пид Одесы»… На украинский лад, поскольку я – украинец».

После такого рассказа мне все стало понятно. На следующее утро мы сдались кадровику: мол, согласны на «голубую линию», Гданьск — Мурманьск (МурманЬск - для рифмы, моряки придумали)

-Валюту крутить? – хитро прищурился кадровик.

Я честно признался, что хочу посмотреть норвежские шхеры. Но кадровик покачал головой — ищите, мол, дурака.

Его замечание - «крутить валюту» - имело двойной смысл: это означало или прихватывать с собой валюту, приобретенную у фарцы, в Москве, что влечет за собой криминал в виде 78 –й статьи УК, нарушение Правил о валютных операциях, или идти в такие рейсы, где начисляется валюта капстран, фунты, доллары. Но потом, расдепонируя валютную справку в соцстранах, при переводе по курсу получаешь валюту в четыре раза большую, чем ставка в соцстране. Маленькая такая, всем известная хитрость.

На «голубой линии Гданьск –Мурманьск» платили капставку и было за что…

Из истории – что такое была «голубая линия» ?

После войны, желая помочь братской (люто ненавидевшей нас за разгром в сентябре тридцать девятого, когда вместе с немцами мы разорвали ее) Польше, какой-то умник из В/О Судоимпорта, скорее всего, не бескорыстно, организовал заключение контракта (сейчас это называется непонятным словом «лоббировал») с поляками на строительство для Союза СОТНИ паровых РТ (рыболовных траулеров) НА УГЛЕ. Что было не вчерашним днем, а позавчерашним. Траулеры, из нашей стали, с нашими котлами и закупленными у Дании паросиловыми установками поляки построили, но потом категорически отказались переоборудовать их на мазут и даже ремонтировать по гарантии.

Дескать, все силы брошены на постройку нового флота для Союза, и это была сущая правда!

Весь этот хлам – сто траулеров – был передан мурманскому тралфлоту, благо воркутинский уголь у них был под боком, а «шахтеров» с 58-й статьей УК – пруд пруди!

Однако при беспощадной эксплуатации случайной верботой и даже ЗЭКами в Баренцовом море на лове трески этот флот приходил в состояние полного коллапса и требовал хорошего ремонта. Мурманск ремонт обеспечить такой ораве не мог, поэтому все сто траулеров поочерёдно перегоняли на балтийские заводы, вокруг Скандинавии.

Кто перегонял? Вот тут и зарыта собака, как говорит пословица.

Ибо перегоняли эти траулеры не родные экипажи, им не доверяли, а команды Калининградского Морагенства. Затем и созданного Судоимпортом и Минрыбхозом. Легче держать двести пятьдесят рыл под колпаком, чем сидеть на бочке с порохом в ожидании очередного побега за кордон! Это был такой же позорный факт нашей истории, как и «коммунистическая вахта» в проливе Зунд, когда по бортам и на корме выставляли «смотрящих» – членов КПСС. Для предотвращения побегов. Здесь же, в Мурманске, Морагентство принимало траулер у экипажа, перегоняло его на Балтику, а через две недели опять сдавало родному экипажу, прибывшему на балтийкий завод на поезде. После окончания ремонта операция повторялась в обратном порядке. Можно себе представить, что чувствовали и что говорили оскорбленные люди, постоянные экипажи, на такие плевки в лицо со стороны Органов! Заодно доставалось и нам, морагентщикам. Экипажи траулеров нас ненавидели, ибо мы отнимали у них кусок хлеба с маслом.

Для машинной команды, особенно для кочегаров, работа на этих РТ была каторжной, (а на перегонах - особенно, потому что команда была сокращенной и вместо шести кочегаров на перегон направляли троих!) Что это такое - я увижу в рейсе, спускаясь к Борьке в кочегарку…

Мы приехали с Борькой в Ленинград.

Наш филиал Морагентства на улице Герцена, что прямехонько за «Асторией», принял нас, как родных: все эти же рожи толкались у Стены Плача или в «Предбаннике» несколько дней назад, как будто мы не покидали родной наш Кирпичград - Кёнингсберг (между собой мы и не думали называть наш порт Калининградом! С какой стати этот придурковатый старичок с клинообразной бородёнкой, Калинин, прилепился к старинному «королевскому городу»?)

В большой комнате рядом с кассами аэрофлота толкалось до тридцати человек — это приходили каждое утро отмечаться бичи.

Начальник филиала Морагентства Александр Артемёнок быстро раскидывал всем деньги на недельное пропитание – командировочные. И все бегом направлялись в «сосисочную» напротив, на углу Невского, которая служила нам «Предбанником» на стороне, в Питере, с такими же функциями и с такой же «записью» в долг, под рейс.

И тут в зал вбежал будущий член нашего экипажа РТ-111 «Херсон», кочегар Костя Стогов, по кличке «Стиляга». Он был в ужасной ватной, «зэковской», телогрейке, на ногах – стоптанные валенки, на лице – недельная небритость.

Ребята опешили, только неделю назад они видели Костю в «Невском» в смокинге и при «бабочке».

Костя сразу взял Артемёнка «за рога»:

- Александр Петрович, ради троих моих деток, которых я уже неделю не пускаю в школу – у них ни крошки не было во рту, им нечего надеть в такие морозы, на улице до сорока градусов! (мороз, действительно, был, но до тридцати!). А жена лежит в больнице, врачи говорят – безнадега! Подозревают – рак! (у Кости не было ни жены, ни детей. Что он ловелас и трепач, знала вся Контора, не зря же он получил свое «погоняло» – «Стиляга»). Хожу только по крышам и подвалам, на улицах меня подстерегают кредиторы, грозят убить! Посмотрите на меня, на мое рубище, я все продал уже даже с себя! – Костя распахнул ЗЭКовскую телогрейку, она была надета на голое, волосатое тело! На голове у Кости была дворническая шапка, без завязок. От этого уши у шапки висели, как у больного зайца…

- Отпустите, умоляю вас, меня с «голубой» и направьте куда-нибудь подальше, заработать, иначе я пропал и семья моя – тоже…

Такая грубая «лажа» могла возмутить любого, но не Артемёнка. Он – честная и наивная душа, заглонул наживу прямо с крючком:

- Все свободны. Стогов, останься – сочувственно изрёк Артемёнок.

И вот, в самый разгар обсуждаемого события, в «Сосиску» вдруг ввалился сияющий Стогов.

- Братва, выставляю пару пузырей! через три дня в Калининграде сбор экипажа, иду на номерной рефрижератор, приемка в Дании, в Кобенхавне, мотористом, пол-месяца командировочных – минимум! Вот как надо уметь, а вы …»

- Ну и проходимец же ты, Костя! Где ты такой вошебойник нашел, на голое тело надел, без рубахи? Это же – перебор! Артист! Как только тебе поверил Артемёнок?

- Олл вулл, сто процентов шерсти, зачем мне рубаха, – хохотал Костя, теребя волосы на своей заросшей, как у обезьяны, груди.

- А вы вырядились, побрились, сытые, холёные, модные – и хотите на командировочные? Нет, надо изучать своих кормильцев-поильцев! А потом уже, в другом ключе, сердечно:

- Вы меня, ребята, извините, никак после «Мосфильма» очухаться не могу! А вам, на память, в рейс оставляю свою любимую пластинку: Дорис Дэй - «Ай лав Пэрис». А на обратной - Розмари Клуни: «Ви шел би тогезар эгейн!» («Мы будем вместе снова!» Ну конечно - будем! Пророческие слова!)

Когда Костя ушел, «сорокот»-второй механик рассказал нам о нем.

Костя жил с матерью, которая долго тянула его учебу в Институте киноинженеров, его мечту - стать кино-звукооператором. Но денег не хватало, и тогда Костя перевёлся на заочный и устроился в нашу Контору кочегаром. А чтобы быть поближе к Ленинграду, ходил на «голубой линии». Девять лет Костя парился, институт по трудности догоняет атомщиков: звук не пощупаешь руками. В прошлом году Костя окончил, наконец, свой, остохреневший институт и был направлен на «Мосфильм» ассистентом звукооператора. Там он таскал «журавля» и получал за это оклад дворника. Когда Костя пару раз залез своим «журавлем» в кадр, его отматерили и наказали рублем за испорченную пленку. Тогда Костя послал их всех и снова подался в кочегары, где он – Человек с большой буквы! (у кочегаров в столовой отдельный стол, где им разрешается капитаном, не полностью отмыв с себя угольную пыль, сесть за стол, выпить стакан вина из капитанского запаса и жбан холодного, специально для них сварганенного, густющего компота перед приёмом пищи. Во! А эти, блин, понтярщики-киношники: «удочку» с микрофоном таскай им, опустили Человека ниже плинтуса!)

И вот он сейчас появился у нас, конечно, совсем «пустой» на «декокте». А его мама ждет, когда ее «Косточка» станет знаменитым и богатым…

Матери Костя, конечно, ни слова о крахе кинокарьеры... Поэтому Костя так рвался в хороший рейс! «Святая ложь» - так у одного знаменитого писателя называется рассказ, где нищий сын раз в год приезжал к матери на рессорной пролётке, разодетый в пух и прах, в костюме, взятом напрокат. А для этой одной-единственной поездки он голодал целый год, копил деньги…

...В Кронштадт нас доставил портовый ледокол и выгрузил, как толпу цыган, прямо на борт занесённого снегом, неживого траулера. Потому, что одеты мы были в барахло, которым утюжат Невский проспект, - сплошное пижонство! А на улице - минус тридцать с ветром.

Целый месяц сидели мы на РТ, отогревая эту глыбу льда. О том, как надевали мы семь одежек на одного «гонца», отправляя его в единственное место, где продавали спиртное - в Дом офицеров - говорить не буду, чтобы не подумали, что жизнь у нас была - сплошное развлечение, сахар (по вечерам – преферанс, конечно, ибо телевизоров тогда там не было).

Кое-как наскребли нам двадцать тонн угля добраться до Польши, и мы снялись в рейс.

В Гданьске бухнули нам в угольные ямы сто пятьдесят тонн паршивого силезского угля, и отправились мы по «голубой линии Гданьск-Мурманьск», откуда она и получила свое название (с мягким знаком в слове «Мурманск», как уже говорилось, для рифмы).

Через три дня мы вышли в Северное море, принципиально не выставляя «коммунистическую вахту» в Зунде - бежать вплавь морагентщикам не требовалось, они проживали в гостиницах за рубежом, даже не имея под боком бдительного помполита. Его, как бесплатное приложение, чтоб он сдох, присылали в третьей волне, со всем оставшимся экипажем, перед выходом судна с верфи. Однако наш капитан, Михаил Зиновьевич Соркин сделал соответствующую запись в судовом журнале: мурманский «куратор» мог нас не понять… «Сэ ля ви» - такова жизнь у французов, как говорят моряки…

Северное море встретило нас пологой волной от норд-веста, - где-то в Атлантике штормило. Всем было муторно, отвыкли.

- Ты говорил, придешь ко мне в кочегарку? Приходи, бросишь в топку пару лопат. Если сможешь, - сказал Борис на обеде, со значением.

Я спустился в кочегарку.

И, похоже, попал в преисподнюю: запах, как пишут в святых книгах, был дьявольский - несло сероводородом. Борис только что

залил из шланга шлак и золу из топки. «Запах» - это мягко сказано. При жаре в сорок градусов возле экрана у топок, пар, жар и сера резали глаза, нечем было дышать! А у борта под воющим вентилятором выступила изморозь, он гнал холодный, морозный воздух с палубы. Вот так и прыгаешь: из огня - да в полымя…

Борька, голый по пояс, в «прохорях» (это те же сапоги, только с отрезанными голенищами, чтобы быстро выскочить из них, если туда попадёт раскалённый уголёк), длинной тяпкой разравнивал в гудящей топке ровным слоем только что заброшенный уголь.

- Давай, грузи шлак в кромптон (ручной лифт), будем вирать его на палубу! - приказал Борька. - Видишь, что здесь нет и минуты свободной, чтобы присесть. Положено два кочегара на вахту в три часа, а у нас только по одному кочегару, на четыре часа!

Изрядно качало, трудно было, ни за что не держась, устоять на ногах, а нужно было с размаху всадить порцию угля не просто в это маленькое, ненасытное жерло, а всадить таким образом, чтобы уголь пролетел как можно дальше в трёхметровом топочном пространстве.

Вот почему Борька сказал: «Если сможешь»!

Я сделал три попытки и все три раза уголь рассыпался у входа в топку, а на четвертой попытке меня еле удержал Борька от падения на раскалённый экран топки!

- На сегодня хватит с тебя учёбы, попробуешь в другой раз, на тихой воде, - сказал Боря, и он был прав. Мне хотелось скорее удрать из кочегарки на свежий воздух.

На этот раз я возгордился своей профессией штурмана, ибо моё место всегда наверху, на чистом воздухе. Обозреваешь красоты, любуешься морем.

Зато в густом тумане, когда всё поле радара засыпано точками целей, как пшеном, я завидовал механикам: сидят себе в своём «подвале», и всё им - до балды! Никакой нервотрёпки!

А еще через два дня мы вошли в Норвежские шхеры, те самые о которых мне давно рассказывали друзья. Это - проход между самой Норвегией и Лофотенскими островами, обрамляющими Северо-Западную оконечность Скандинавского побережья.

У входа в шхеры мы взяли двух лоцманов, как это установлено норвежскими правилами: «Пайолот компалсори» - лоцманская проводка обязательна.

Мы вскоре убедились в этом, встречая в самых неожиданных узких проходах-штольнях затонувшие суда. Как ни странно, но это были, в большинстве, русские суда. Лоцманы объяснили этот феномен просто: слабое знание английского языка русскими моряками (такая у нас метода в ВУЗах: талдычат одну грамматику, да «знаки»). А здесь вопросы решают секунды. Наши лоцманы в тяжелых местах, где были резкие повороты и короткие курсы, сами становились за руль с секундомером в руках.

Несмотря на зиму, виды открывались потрясающие. Как в стране Гулливера, огромные скалы-валуны были покрыты густым, хвойным лесом, в бухточках теснились разноцветные игрушечные домики, а у причалов - обязательный атрибут - белоснежные катера и яхточки: шхеры, благодаря теплому Норвежскому течению не замерзают. Иногда скалы подступали так близко, что мы проходили как бы в штольне, а над нами светился клочок голубого неба.

К обеду капитан Михаил Соркин, непьющий и некурящий аскет, позвал меня, как знатока английского, и велел нам вместе с первым помощником капитана «угостить» лоцманов по-русски, с рюмкой знаменитой «Столичной» под, опять же, – русские пельмени…

Угостили! Так, что век не забудут!

Дорогой ты наш, аскет, «трезвенник-язвенник», если б ты только знал, что весь твой капитанский «лоцманский запас» давно выпит, под преферанс, еще в казённо-забубённом Кронштадте! Выпито всё, до последней капли, ещё даже и не хватило!

Выход нашел «Чиф», то бишь старпом, виновник утраты лоцманского пития… Он извлёк на свет божий рыбный спирт, коим снабдили в рейс электромеханика для технических целей, наивно полагая, что уж эту гадость точно пить не станут!

Ага! Не на тех напали! Это произведение - последняя разработка калининградских ученых из Рыбного института - гнать спирт из отходов (внутренностей и рыбьих голов) - пришлась морякам по вкусу. Все же лучше, чем гидролизный спирт, который из опилок!

Второй штурман Фёдоров на перегоне Кронштадт-Польша-Мурманск со стармехом Юрой Петуховым. С тем самым, который щедро угостил норвежских вальяжных лоцманов "рыбьим" спиртом. "История Юры печальна: он привёз из-за кордона номера газеты НТС (Нац.Труд Союз) "Посев". Его жена, латышка, смазливая Риточка, снесла их в КГБ и Юра получил 5 лет. Потом она заманивала меня в освободившуюся постель, но ... я не стал повторять юрин путь... хотя она мне очень нравилась" ФОТО: Личный фотоархив

Второй штурман Фёдоров на перегоне Кронштадт-Польша-Мурманск со стармехом Юрой Петуховым. С тем самым, который щедро угостил норвежских вальяжных лоцманов "рыбьим" спиртом. История Юры печальна: он привёз из-за кордона №№ газеты НТС (Нац.Труд Союз) "Посев

«И вполне пригоден на дипломатических раутах», - решил старпом, предоставив Высоким сторонам неразведенную бутыль, в которой плавали нити, похожие на остатки рыбьих кишок.

В это же время, делая пельмени, наш кок по традиции, зарядил пару штук сюрпризом, - «на счастье» - черным перцем.

А теперь представьте себе, что подумали о русских норвежские лоцманы, когда им налили по граненому стакану (другими хозяева не пользовались) воняющего рыбой спирта и дали закусить странной едой - перцем, завёрнутым в тесто! Ибо, как на зло, именно лоцману первый помощни поднес на закусь пельменину, в которой попался черный перец! Он просыпался лоцману на белоснежную форменную рубаху!

Никакие слова утешения и уговоры не изменили решения лоцманов - бежать подальше из этой каюты, от этих дикарей!

Правда, они, видя, как мы расстроились, пригласили («алаверды») нас на ответный визит, в свою каюту, где извлекли из портфелей крохотные баночки пресервов, ветчины, сыра и плоские фляжки с «Абсолютом»…Это было, конечно, совсем другое дело, но пельмени свои, назло надменному соседу, мы прихватили с собой, надкусывали и показывали этим гордецам чуть ли ни каждый, чтобы убедить их, что мясо мы едим, а не перец!

Однако загадки лоцманам мы все же загадали…

Однажды на мостике они вполголоса оживленно заспорили между собой. Стоящий рядом наш капитан Михаил Соркин не выдержал и бросил несколько фраз по-норвежски. У лоцманов произошло лёгкое замешательство…

Оказывается, в Норвегии проходил чемпионат мира по хоккею и лоцманы надеялись, что норвежцам удасться разгромить русскую команду.

Капитан ночью уже поймал по судовому радиоприемнику спортивные новости, из которых узнал, что наша команда победила норвежцев со счетом пять - два в нашу пользу. О чём и сообщил норвежским лоцманам, которые дважды опешили. Во-первых, от горечи поражения своей национальной команды. А, во-вторых, они спохватились: почему это капитан так чисто говорит по-норвежски? Оказывается, он всё слышал, когда они поругивали эту старую «непрезентабельную» калошу-траулер, а вместе с нею и странную команду, наряженную в ЗЭКовские телогрейки и керзачи (оставшиеся от постоянной команды, наполовину состоящей из зэков!)

Об этом они посетовали друг другу уже на шведском.

И опять влипли! Капитан Соркин на чистейшем шведском сказал лоцманам, что он очень пострадал, благодаря строгим шведским законам: он прожил семь лет в Стокгольме, в качестве представителя Балтийского пароходства и — из-за запрета абортов в Швеции по закону - его жена родила ему в Швеции же пятерых детей (он тогда был молод и горяч!). Теперь вот он зарабатывает деньги даже на таких «непрезентабельных», как выразились уважаемые лоцманы, судах!

- Скажите лучше сразу, Мистер Капитан (это было произнесено с особым уважением), какие ещё языки вы знаете?

- Английский, немецкий, польский. Тех стран, в которых нам постоянно приходится бывать.

- И вы работаете на ТАКОМ судне?

- Мы эти суда только перегоняем, в связи… С нехваткой рыбаков для промысла, - как смог, объяснил им капитан нашу роль.

Лоцманы посмотрели друг на друга и, кажется, все поняли правильно… Железный занавес… Через двое суток, пройдя сверкающий огнями город-порт Тромсё, мы тепло распрощались с лоцманами и вышли у мыса Нордкин, самой северной точки Скандинавии и Европы в Баренцовом море.

Особенно тепло старики-лоцманы прощались с Михаилом Соркиным, уж очень сильно он их поразил!

«Как здорово мы на вас, капитан, прокололись!» - шепнули они ему на ухо по-норвежски. И долго жали ему руку.

Я еще совершил две позорные попытки помочь Борису, но, как ни старался забросить уголь или привезти хоть одну тачку с углём к топке, ничего у меня не получилось. Тачка была неимоверно тяжелой, под качку она не слушалась, соскальзывала с доски, проложенной по палубе бункера, и переворачивалась. Не дано - так не дано!

Но Борька после того, как я увидел его в деле, неимоверно вырос в моих глазах!

Да что там - «Капитан Кук!» «Кочегар Кук!» - это тоже звучит гордо!

В Мурманске судно приняла у нас его родная команда. Как приняла? Да просто - они прибыли все сразу на борт и сказали: «Проваливайте, пока не накостыляли, тут все сделано нашими руками, а вы тут - посторонние, зеленоштанники хреновы!» (Писк моды был – зелёные, с мылом надеваемые брючата). С тем и расстались.

Много позже мы встретились с Борисом Мисюком на Дальнем Востоке, где он, окончив плавания, стал известным литератором.

УСЛОВИЯ конкурса «ТАК БЫЛО!» 1. Рассматриваются литературно-документальные произведения. Мы пишем историю нашей страны через истории отдельных людей, семей, родов. У каждого за душой есть «перепахавшее» его событие, или просто заветное воспоминание. Это могут быть и совсем маленькие рассказы о том, что довелось увидеть или пережить, и солидные вещи максимальным объемом 30 000 знаков, разделенные на главы размером не более 3 000 тысяч знаков. Все изложенное должно быть связано с Россией (или СССР, или Российской империей) и каким-то образом касаться автора. Подойдут даже интересные биографии, изыскания о предках. Лишь бы написано было ярко и талантливо. 2. Принимаются работы только от зарегистрированных в Соцсети КП, поскольку свои произведения, предназначенные для конкурса, авторы самостоятельно публикуют (выкладывают) в нашем сетевом Сообществе «Ни дня без строчки», пометив сверху: «Для ТАК БЫЛО!». Адрес: http://my.kp.ru/main.do?id=c1181014 Размер каждой публикации — не более 3 000 знаков (крупные произведения выставляются главами по 3 000 знаков). Редакция выбирает для конкурса лучшее и представляет на сайте КП в еженедельных выпусках. Количество работ от одного участника не ограничиваеся. С вопросами можно обращаться по адресам grat@kp.ru , или var@kp.ru (только на эти два адреса и отправлять фото, если мы объявим, что произведение отобрано для публикации), а можно и напрямую, сообщениями в Сети КП. Ведущие конкурса имеют право на сокращения и редактирование. Рецензирование и гонорары не предусмотрены, только призы победителям в конце года. 3.Именем автора будет считаться то, под которым работа выставлена в Сети. Желающим изменить его в случае публикации нужно написать нам об этом отдельно. 4.Иллюстрации/фото желательны, но они должны быть собственностью автора (или у автора должно быть разрешение на публикацию фотоматериалов).

УСЛОВИЯ конкурса «ТАК БЫЛО!»

1. Рассматриваются литературно-документальные произведения. Мы пишем историю нашей страны через истории отдельных людей, семей, родов. У каждого за душой есть «перепахавшее» его событие, или просто заветное воспоминание.

Это могут быть и совсем маленькие рассказы о том, что довелось увидеть или пережить, и солидные вещи максимальным объемом 30 000 знаков, разделенные на главы размером не более 3 000 тысяч знаков. Все изложенное должно быть связано с Россией (или СССР, или Российской империей) и каким-то образом касаться автора. Подойдут даже интересные биографии, изыскания о предках. Лишь бы написано было ярко и талантливо.

2. Принимаются работы только от зарегистрированных в Соцсети КП, поскольку свои произведения, предназначенные для конкурса, авторы самостоятельно публикуют (выкладывают) в нашем сетевом Сообществе «Ни дня без строчки», пометив сверху: «Для ТАК БЫЛО!». Адрес: http://my.kp.ru/main.do?id=c1181014

Размер каждой публикации — не более 3 000 знаков (крупные произведения выставляются главами по 3 000 знаков). Редакция выбирает для конкурса лучшее и представляет на сайте КП в еженедельных выпусках. Количество работ от одного участника не ограничиваеся.

С вопросами можно обращаться по адресам grat@kp.ru , или var@kp.ru (только на эти два адреса и отправлять фото, если мы объявим, что произведение отобрано для публикации), а можно и напрямую, сообщениями в Сети КП.

Ведущие конкурса имеют право на сокращения и редактирование.

Рецензирование и гонорары не предусмотрены, только призы победителям в конце года.

3.Именем автора будет считаться то, под которым работа выставлена в Сети. Желающим изменить его в случае публикации нужно написать нам об этом отдельно.

4.Иллюстрации/фото желательны, но они должны быть собственностью автора (или у автора должно быть разрешение на публикацию фотоматериалов).