Мы больше всего на свете боялись войны. А сейчас?

Чтобы ему было интереснее, купили еще и клубень ярко-алого георгина, собираясь посадить цветок посреди «опытного поля».

Утром все вещи были упакованы, ждали только машину, а она никак не шла. Вдруг по телефону позвонила бабушкина подруга, жена военного в высоком чине: «Леля, вы все-таки выезжаете на дачу?»

Погода была неважная - и бабушка решила, что речь идет о тучах. И ответила: «Да, конечно! Наверняка скоро все прояснится». Но потом позвонили и ее мужу (моему деду). Он сказал: «Машина не придет, мы остаемся дома. Война, Оля! Я еду на службу».

Все семена пригодились. Их бабушка поздней осенью посадила в ящики, вынутые из стола и комода. Поставила у печки, а земли наковыряла в Таврическом саду, уже мерзлой. Папе и двум соседским ребятишкам она давала по паре сантиметров луковых перьев в день, поила настоем петрушки и укропа - заливала зелень кипятком, но не варила, витамины берегла.

А вот цветок пропал. Вместо него алыми гигантскими георгинами полыхали пожары.

В мое брежневское детство война была уже очень далеко, но старшее поколение помнило ее как вчера. Бабушка не любила георгинов и вообще красных цветов. Папа - тоже. А в буфете дома всегда лежали мешочки с семенами, сушеный шиповник, запас чая, сухарики в огромной жестяной банке, крупы. На всякий пожарный.

По-прежнему боялись войны. Когда ругали Брежнева, то часто примирительно прибавляли: «Но главное - в мире живем!»

Это и правда было главным. В начале семидесятых все еще ездили на колесиках около городских рынков безногие старые инвалиды, и ребятишки подавали им нагретые в ладошках родительские пятаки: «Надо жалеть раненых солдатиков». Интересно: все дети играли в войнушку, но в другую, не во Вторую мировую. Никто не хотел быть фашистом.

В середине семидесятых о войне тоже говорили - в школе, дома. Сан Саныч, хозяин дачи, усаживался на лавочку с дедом и за шахматами заводил долгую беседу: «Ну что, будет война-то?» Потом он вспоминал, как почти всю Великую Отечественную провел в трудовом лагере: его еще подростком угнали в Германию. Когда освободили, он возвратился с девушкой Тамарой из его же лагеря и с ней прожил всю жизнь. В 45-м году она была так истощена, что не могла идти против ветра - сносило. А потом вылечилась и родила троих детей, но всю жизнь пугалась, когда по радио или телевизору говорили: «В следующем выпуске будет передано важное сообщение». Помню, как у тети Тамары опускались руки, как она тревожно спрашивала всех подряд: «Что? Неужели война? Лучше тогда на фронт, чем в лагерь угонят».

Мерещилась то война с Китаем, то с Америкой.

И вот сейчас, уже в новом веке, этот страх, кажется, ушел. Но совсем без страхов ведь не бывает. Чего мы больше всего боимся сейчас? Падения курса евро? Безработицы? Эпидемий?

Экологической катастрофы?

Не знаю. На даче я спокойно сею укроп и сажаю алые георгины.

Но по привычке 22 июня все-таки повторяю: «Лишь бы не было войны».