Мой товарищ Ваня работает в милиции, ой, полиции, и я перехожу к главному: я очень люблю полицейского Ваню, мне повезло, что он со мной товариществует.
У него отекают ноги, хотя лет ему всего ничего, но он тщательно это скрывает.
Он единственный, наверное, из всех полицейских в нашей стране знает слово «обскурантизм» и уместно его ввинчивает в речь.
По молодости он много блуждал, в буквальном и метафорическом смыслах, всегда слыл защитником угнетенных, которым некуда было и не к кому обратиться за помощью в джунглях.
Однажды он спас из пожара молчаливого ребенка и крупную женщину с блестящими глазами, унавоженными черной тушью.
У него смешные жесты. Одни – он всегда берет под козырек, и за этим жестом всегда стоит готовность вас оборонить от напастей.
Он набожный, но не вульгарно об этом крикливый, как сейчас принято.
В момент расстройства я его видел, в момент восторга видел, в момент конфуза видел, в момент негромкой радости видел, а вот в момент гнева не видел никогда.
Его вариант Эдема: жена, пятеро детей; так и сказал: пятеро, почему именно так, не объяснил.
Его очень смешит слово «процедура», но на работе он держится.
Свою работу понимает как ежедневную рать.
Матом ругается только при мне (что понятно).
Хочет жить только в России.
Моему товарищу Ване 25 лет, и мне спокойно за тех, с кем он рядом. Или окажется рядом. А окажется он ровно тогда, когда будет нужен.