Только русским не хватает чувства справедливости

Ученые шведского Каролинского института обнародовали открытие, которое на первый взгляд не слишком впечатляет. Пресс-релиз был озаглавлен так: «Чувство справедливости ”встроено” в мозг». Скромной новостишкой, однако, заинтересовалась масса ученого народа.

Почему?

Во-первых, потому, что многие считали справедливость даже не врожденным чувством, а результатом умственной деятельности. Некоторые говорили даже, что именно оно отличает человека от животного. Были и писатели, и философы, которые полагали, что стремление к справедливости свойственно лишь людям развитым и просвещенным.

И тут вдруг такой конфуз. «Встроено», да еще с древнейших времен.

«Живет» справедливость в одном из наших «древних», эволюционно старейших участков мозга, в маленьком миндалевидном теле (amygdala), которое «отвечает» также за страх, агрессию и сексуальное влечение. То есть чувство это появилось на заре человечества и активно помогало ему выжить.

Сначала я все равно не поняла, отчего народ так взволновался. Ну, пронесли мы через века эту справедливость — так что это меняет-то? Потом я прочла сообщение повнимательней и что-то показалось мне неправильным. Суть была в следующем: чувство справедливости, оказывается, очень сильно. В подавлении его, старинного и могучего, участвуют сравнительно новые участки мозга. Хорошенько укротить эту бешеную справедливость может преимущественно воспитание. Или лекарства. Рождаемся мы, как правило, с большим перебором этого светлого чувства, которое столь трепетно идеализировали веками и пытались «развивать и вырабатывать в себе». Дойдя до данного места, я остановилась и решила поговорить с профессором медицины по имени Мартин, который до всего этого и докопался.

Беседа началась примерно так.

- Мартин, а зачем нашим предкам была справедливость?

- Чтобы выжить. Первоначально в мозг закладывался лишь тот минимум, без которого не могла идти эволюция. Уже потом это важнейшее чувство начало все более явно регулироваться сознанием. Общество развивалось, и чтобы существовать в нем, человеку приходилось находить некий разумный баланс. Самое сильное чувство справедливости наблюдается, например, у детей от 2 до 3 лет — когда нет самоконтроля, когда воспитание еще не действует. Они даже на малейшие различия реагируют как на несправедливость: почему не его начали первого кормить? Почему сестру посадили на диван рядом с мамой, а его с краю?

Обратите внимание на то, что это именно справедливость, а не жадность или что-то другое. Мы говорим о стремлении получать блага «поровну» и распределять их тоже всем поровну.

В этот момент я подумала об одном забавном моменте. Я сказала: «Мартин, а что, значит, и зависть — древнейшее чувство, которое двигало развитие? Стало быть, все споры о том, что справедливость — это совсем не то, что зависть...»

Профессор немного смутился. Он сказал: «Нья-а... Ну, в общем-то... Если говорить отвлеченно... Да. Воспитание придает ей приемлемые формы».

Я попросила рассказать о каком-нибудь эксперименте. Самый простой тест оказался очень знакомым. По ходу дела испытуемым как бы случайно выдавали деньги. Скажем, сто крон на двоих. Делили по 50 крон, и все были довольны. Приборы не регистрировали ни сильного возбуждения, ни агрессии от желания «урвать» побольше (что любопытно). Потом одному давали под каким-то малосущественным предлогом «львиную долю», скажем, 70 крон, а другому — 30. Тут в «древнем» отделе мозга «пострадавшего» начинался шторм. При большом неравенстве человек начинал вообще действовать себе в ущерб. Чувство справедливости оказывалось сильнее рациональности и даже жадности. Более половины «обиженных» полностью отказывались от своей доли, то есть от чистой выгоды, хоть и меньшей, чем у «соседа». Они тем самым «рвали связи», не хотели иметь ничего общего с несправедливым человеком-«распределителем». Заодно выяснилось, что у женщин древнее чувство слабее, чем у мужчин. А если миндалевидное тело (их, собственно, два, по одному с каждой стороны) подавлялось специальными препаратами, то вместе с уменьшением чувства страха и агрессивности человек лишался и чувства справедливости.

Один социолог, который прокомментировал работу медиков, обратил внимание и на то, что «счастливчик», который незаслуженно получил больше другого, тоже особо не радуется. У него возникает тревога, и чувство справедливости, как ни странно, тоже дает о себе знать.

Тут надо сделать отступление. Как говорят сами шведы, главная их «национальная болезнь» - зависть. Они душат ее и остатками религиозности, и воспитанием, но она лезет изо всех щелей. Тихая змеиная цивилизованная зависть. Но удивительно другое: это злое чувство все-таки несет у них службу на благо народу. Как-никак, а было построено знаменитое «открытое общество», хоть и очень неудобное для многих. Любой гражданин может запросить информацию о доходах и деятельности другого гражданина — хоть политика, хоть короля. Вплоть до ссуд на командировки. Была такая партийная леди Мона Салин, которая почти стала премьер-министром, но была поймана на том, что купила какие-то шоколадки и пару колготок по служебной карточке.

При этом, правда, и простой среднестатистический Свен Свенссон оказался «под колпаком». Он, конечно, пытается «слевачить», но его ловят и позорят. Сограждане зорко следят друг за другом, и послать властям или газетам «сигнал» о несправедливом перераспределении национального дохода — вещь самая житейская. Швед костьми ляжет, но разоблачит и вытрясет из соседа неправедно нажитое. А власти с таким же остервенением вытрясут гигантские налоги с тех, кто много зарабатывает. В этом отношении многим иностранцам жить здесь трудно и нервно. Но. Станет ли для шведов героем человек с непонятно как нажитым состоянием? Нет, не станет. Назначат ли Абрамовича губернатором Лапландии? Нет, не назначат. Будут с гордостью, точно это их собственные, обсуждать его сногсшибательные покупки? Никогда. А особняки - не бизнесменов, а «простых чиновников» - могут расти на глазах всего честного народа?

И тут я подумала: а может, нам не хватает чувства справедливости? Или той же зависти у нас маловато? Но как же тогда с революцией, вторую часть которой, как многие говорят, сделал лозунг «Грабь награбленное»?

Встретилась вечерком со знакомым шведским профессором истории, Бенгтом. Он говорит: «Нет, вашу революцию, конечно, не зависть сделала, и не чувство справедливости, а бедствия и нищета, плюс слабость и бездеятельность власти. Вопрос стоял о выживании в период «болезней роста» и в условиях войны. Техническое и культурное развитие шло стремительно. Цивилизованный народ с религиозными корнями в массе своей если не целомудрен, то брезглив в отношении больших грехов, привержен традициям и опаслив. Он просто так, «от зависти», грабить не пойдет. И лозунг этот мог только привлечь дополнительных сторонников к уже идущему процессу».

Тут я сошла с исторических рельсов. «Скажи, Бенгт, - спросила я. - А как тебе кажется, русские по природе завистливые?». Профессор насторожился. «Ты, - говорит, - меня серьезно спрашиваешь? Как официальное лицо?» Я говорю: «Нет, как частное». Он говорит: «Думаю, очень независтливые». «Льстишь?», - спрашиваю. «Нет, - отвечает, — чего уж. Не надо и объяснять. Большей несправедливости, чем терпел ваш народ, наверное, в Европе не найдешь». «А на бытовом уровне?», - интересуюсь. Бенгт лоб почесал-почесал, и вспомнил: «Приехал я в Союз, мы захотели в Эрмитаж. Нет проблем — тотчас повели. Подходим. Я просто изумлен: до чего культурная нация! Я не видел, чтобы в Стокгольме перед Национальным музеем толпа стояла. Я бы решил, что что-то неладно. А тут ждут в очереди, и, видно, уже не один час.

Нам экскурсовод машет: дескать, не надо в хвост, сюда идите. Говорит громко на входе: ”Иностранцы! Шведы!” И нам вся очередь начинает улыбаться. Кивают и к дверям подталкивают. Я руку к груди прижал, раскланиваюсь, а сам думаю: ”Не может быть. Сейчас скандал начнется. Или все развернутся и уйдут, и музей без посетителей останется”. Ну, сама раскинь: стоит, скажем, в Стокгольме очередь на прогулочный пароходик, и вдруг — нате вам: ”Немцы приехали, пустите-ка их вперед!” Нонсенс. А два года назад — другое. Сидим мы с московским коллегой в хорошем ресторане. Вдруг входят какие-то люди, с виду очень приличные, и не из высшего руководства — я бы узнал. И тут нам персонал говорит уйти из-за нашего стола куда-то в угол, чтобы на наши места эти люди сели. Мой коллега, старенький уже, встает и послушно тарелку перетаскивает. Я, конечно, ему ничего не сказал... Хотя это скандал! Это у нас все газеты бы схватили! Ну вспомни, в марте зашел Райнфельд (шведский премьер — Н.Г.) с ребенком в наш Макдональдс — ты что, свою Анну схватила в охапку и ему место уступила? И я не уступил, и никто не уступил. Поздоровались с ним, кто увидел — и все, и сел он где придется. Нет, вам, по-моему, зависти не хватает».

Я, конечно, по образованию всего-навсего филолог - ну, максимум диалектолог - и в научные дебри углубляться не могу. Но только сдается мне, что, может, и правда где-то в процессе эволюции (скажем, на рубеже прошлых веков) у нас что-то там такое в мозгу частично атрофировались. Или видоизменилось. То есть с другими функциями этого древнего отдела все в порядке, а в ядре справедливости произошел сбой.

Или, может, она у нас уже просто отпала от большого ума, как атавизм?