Писатель Дмитрий Быков о книге Валентина Катаева "Белеет парус одинокий": Это нечеловеческий заряд счастья

Тема: «Валентин Катаев «Белеет парус одинокий» Гость – Писатель Дмитрий Быков Ведущая – Анна Балуева

Балуева:

- Почему книжку «Белеет парус одинокий» до сих пор читают? Почему ее нужно читать именно в детстве?

Быков:

- С этой книгой получился парадокс довольно интересный. Она написана в самом конце 30-х, в самое дикое советское время. 38-й год. И, казалось бы, написать в это время книгу, которую несколько поколений детей будут читать с наслаждением. Но, тем не менее, две таких книги в 38-м году появились. Это «Золотой ключик» Алексея Толстого и катаевская первая часть трилогии «Волны Черного моря». Эта загадочная повесть «Белеет парус одинокий». Почему ее читают? Ответ очень простой. Потому что это нечеловеческий заряд счастья, невероятное ощущение совершенного блаженства. Многие вспоминали ее чудесную первую фразу… Счастливую, с самого начала предвещающую удивительно интересные вещи. Ясно, что что-то будет происходить. А звук трубы раздался потому, что мальчик Петя уезжает с дачи, переезжает в город, в городе начинается непонятная романтическая жизнь с гимназией, с революцией. Кроме того, Катаев построил повесть по строгим канонам приключенческой прозы. Есть аристократический мальчик-барчук и есть его проводник по жизни плебейский мальчик Гаврик. Который и является носителем здорового здравого смысла, все понимает, но нет в нем того романтизма, который есть в Пете. И дальше в повести вплетается авантюрный сюжет, спасение матроса Родиона Жукова, все придумано. Но главное – та атмосфера блаженства детского, которая ее пронизывает. Когда даже стакан воды «Фиалка», описанный подробно, с этими пузырьками… До сих вспоминаю с упоением… Воспринимается как какой-то подарок богов…

Балуева:

- Удивительно, как в 38-м году могла выйти такая книжка с авантюрными героями.

Быков:

- Как она выйти могла, как раз очень понятно. Она советскому канону соответствует. Другой вопрос, как она могла быть написана с такой мерой счастья и свободы! Я думаю, причина в том, что всякий раз Катаева слишком сильно прижимала жизнь и он обращался к одесскому детству, как к источнику светлых воспоминаний. Эта вечная катаевская проблема. Всякий раз, когда он оказывался в волчьей яме, в окружении, он на это реагировал к обращению к своей одесской памяти. Он оттуда черпал самые светлые и радостные впечатления. Вспомним 52-й год, когда его погромили «За власть Советов», четвертый роман тетралогии. И тут он пишет «Поездку на юг». Удивительно светлую и счастливую вещь. Почему? Любое прикосновение к югу, к теме моря, к этим счастливым детским впечатлениям, оно ему возвращало здравый смысл, ощущение, что он не загнан, а что мир еще возможен.

«Белеет парус одинокий» - реакция на сталинский ад. Здравый смысл, веселье, любовь, радость жизни – это тот источник, к которому он припал в отчаянии. И это его спасло.

Балуева:

А теперь мы слушаем звонок.

Дмитрий:

- Я хотел бы с Дмитрием немножко поспорить. Я в школе читать ненавидел. Но что-то где-то переклинило и читаю. Я до половины дошел этой книги Катаева. То, что в этой книге описано про коммунизм, а у меня к этому однозначно отрицательное отношение, одним этим не нравится.

Быков:

- Однозначно отрицательное отношение к коммунизму можно иметь после того, как запомнишь, что приключения Шерлока Холмса написал Конан Дойль. А к Диккенсу эта книга никакого отношения не имеет. Хотя он был его прямым учеником.

Никакого коммунизма в книге Катаева нет. Там есть и вообще есть во всей тетралогии очень естественная для Катаева, совершенно искренняя убежденность. Думаю, обоснованная, что советская власть какой-то путь развития России принесла. И себя Катаев считал не жертвой революции, а ее сыном. Я думаю, что он был вполне искренним, когда он писал в «Траве забвения»: «Я, может, плохой сын революции. Но сын». И это писалось не для того, чтобы пробить в печать. «Святой колодец» - вещь гораздо более сомнительная в цензурном отношении.

Революция там играет десятую роль. Главное – романтизм детства, первая влюбленность и ощущение, что мир сулит тебе тысячу увлекательных загадок. Строго говоря, первый подход к «Парусу…» - это давно задуманная повесть «Электрическая машина», в которой впервые появляются Петя и Гаврик. И она в наброске так и существовала. Это такой промежуток между «Парусом» и «Хуторком в степи», воспоминание о гимназии, где они вдвоем пытаются экспериментальную машину построить. Это первое обращение к тем временам, которые портом у Катаева с наибольшей полнотой и ясностью воскресли в огромном автобиографическом романе «Разбитая жизнь или волшебный рог Оберона». Почему разбитая жизнь? Не потому, что она так ужасно кончилась, и он ее считает плохой. Потому что она разбита на крошечные и гладкие эпизодики. Воспоминания, сны… Счастливые уколы. Очарование новизны, которое эту вещи пронизывает целиком. И в «Парусе» самое ценное и нам, старикам, надо его перечитывать, потому что в нем есть обаяние первичности. Открытие мира. И это промывает глаза. Не зря книга «Детство Никиты» Алексея Толстого сначала называлась «Повесть о многих превосходных вещах». Катаевская книга отличается тем, что в ней есть и мадам Стороженко, полиция, некоторое социальное зло. Этот мир полон опасностей. Маленький Катаев, когда жил в Одессе, его любимым чтением была «Пещера Лихтвейса». Это совершенно нормально. Он любит детективы.

Балуева:

- Я прочитала ваше эссе «Семицветик», которое посвящено Катаеву. Он ваш любимый автор. Эссе написано с такой любовью!

Быков:

- В моем детстве отношение к Катаеву было предопределено. Я человек морской. Я в Крыму значительную часть времени прожил. И для меня это родной материал.

Но я Катаеву еще люблю и за то, что он человек храбрый. Это трудно объяснить. Он был вольноопределяющимся, прошел Первую мировую, на второй был военном корреспондентом. У него была шашка за храбрость. Это не значит, что он вообще не знал страха. Ему знаком был тот азарт, когда ты включаешься в драчку, и ты забываешь, что боишься. И бесстрашие есть в его мире. Заразительное.

Меня восхищает в «Парусе» азарт этого мальчика. Они ввязались… Гаврик – бог с ним. Он – босота. А Петя – интеллигентный мальчик, дворянчик. И он ввязался в опасные дела и он испытывает восторг, ему не страшно. Эта книга лечит от страха. И плюс к тому, что еще ценно, мир Одессы начала века описан в прозе южной школы Бабеля, Ильфа и Петрова, Багрицкого. Они все были абсолютно отравлены миром приморского города неработающего, торгующего, богатого, рыбачащего, культурного. Одесса мультикультурная, она плавающая и путешествующая, открытая французам, русским, евреям, грекам. Блаженный портовый город, в котором столкнулось множество культур. И этот мир, где все друг другу свои, даже бандиты. Когда вы попадаете в Одессу, вы ощущаете корпоративность этого мира. Там нет вечного московского ощущения, что на тебя глядит тысяча враждебных глаз. И эта одесская корпоративность очень видна у Катаева. Даже мадам Стороженко не такое уж большое социальное зло, потому что она своя, родная. И шпики, которые там бегают, свои.

Балуева:

- У нас звонок от Андрея.

Андрей:

- Вы сейчас говорите о Катаеве. Получается, каждому времени своя литература? Сейчас уже невозможно и дальше не будет?

Быков:

- Для того, чтобы написать «Белеет парус одинокий» нужен сильный конфликт, на котором можно построить такую повесть. Это может быть конфликт богатых и бедных, левых и правых, преследование, погоня, поиск сокровища. Но сильный конфликт надо построить. Я думаю, современный российский писатель с его не очень четкими представлениями о добре и зле не может такую книгу написать. Для того, чтобы это писать, надо очень прочно стоять на ногах, надо быть моралистом. Детская литература без морали немыслима. И мораль не должна лезть в глаза. Представим себе современную Одессу. Там происходит определенная политическая борьба, довольно напряженная. Но какова будет авторская позиция, я не очень представляю. Написать роман о мальчике, который защищает беглого матроса, думаю, сегодня было бы слабо. Добро неопределенное. Оно не измельчало.

Балуева:

- Катаев использовал этот конфликт. Он на нем построил произведение. По поводу вашего эссе… В интернете нашлось много оппонентов. И некоторые говорят о том, что все не так просто. И у самого Катаева позиция была вполне себе непростая. И в бунинских дневниках есть указания на то, что он в гражданской войне был на стороне белых.

Быков:

- Моя жена сейчас заканчивает большую биография Катаева, где подробно разбирается вся история. Там содержатся все возражения и господину Немировскому, который об этом много писал… Другим замечательным людям, которые хотят любой ценой в Катаеве увидеть белого офицера. Катаев был человек аполитичный. В лучшем случае. В худшем – вполне себе красных убеждений.

Балуева:

- В своем эссе вы находите сходство Катаева с Буниным и с Бродским…

Быков:

- Я говорю о том, что главная доминирующая тема Катаева – мучительная попытка задержать уходящее время. Я самыми сильными страницами считаю финал «Травы забвения», сколько бы я не перечитывал, я реву. Ничего не могу с собой поделать.

Он мечтал создать такую литературу, что ее можно было бы перепутать с самой реальностью. Это великий феномен, который ему удается, у него все видно, все живое и все пахнет.

Балуева:

- Нам звонит Ирина.

Ирина:

- Нелепо, когда взрослые люди со своих политических взглядов оценивают детскую литературу. Если дойти до такого абсурда, можно запретить детям читать Марка Твена из-за того, что Америка проводит сейчас не такую международную политику. Мне не хотелось бы, чтоб отвлекались на политику…

Быков:

- Ира, вы все дело говорите. Но проблема в том, что хорошая детская литература всегда очень политизирована. Возьмите Бруштейн «Дорога уходит в даль». На этой книге я вырос, сын мой растет и будут расти дети наших детей. Это великая детская проза. Но представить себе, что она написана аполитичным человеком, я не смог бы никогда. Эта книга потому так напряжена и увлекательна, потому что там есть потрясающее очарование политической борьбы. И девочка, которая там живет, неравнодушна к миру. И «Чипполино» - мы понимаем, что кум Тыква хороший, бедный и добрый. К сожалению, от конфликта богатых и бедных никуда не денешься. И литература детская – самая лучшая политика. Это сострадание тем, кому плохо. Социальная, политическая литература – необходимо. Детей надо учить состраданию.

Балуева:

- Катаев написал эту книгу, будучи далеко не мальчиком. Как он мог вспомнить о таких мелочах, вкусностях, обильностях?

Быков:

- Знакомство с мемуарами Катаева показывает, что он обладал почти фотографической памятью. Он невероятно точен в передаче деталей. Бунин, который говорил: «В вас есть нечто весьма волчье», он имел в виду и волчьи уши, зоркость, чуткость звериную… И, потом, не надо забывать, что, конечно, детство Пети и Вали Катаева, может, было не так радостно, как кажется. Но ретроспективно он его заметно улучшил. И еще и потому, что к тому времени он посещал Одессу изредка, она давно уже была городом другим. Он –москвич, пытающийся лихорадочно наполнить тогдашнюю жизнь, пронизанную страхом и серостью, красками того детства. Он немножко их делает посвежей и порадостней, что они были. Даже Бабель, чье детство в Одессе было очень безрадостным, вспоминая о нем, все равно не может не ликовать. Это вечное свойство памяти – немножко приукрашивать те времена, когда было 8 лет.

Балуева:

- Видите ли вы сейчас детского писателя, равного Катаеву, например?

Быков:

- Но я его не вижу. Деградировала очень сильно литература. Нет культурной преемственности. Она дважды обрушилась: в 17-м и в 90-м… И правильно сказал недавно Алексей Петренко: мы – жертвы двух уничтожений. Нам надо долго восстанавливаться. Нужна школа. Серьезность отношения к слову. Мне кажется, в смысле пластики и видения мира очень хорошие потенции у Алексея Иванова. Когда он описывает Сибирь, Пермь, Урал, я чувствую за этим огромный потенциал живой жизни, которую он помнит. Но Иванов почти не пишет о своем детстве. У него одна детская повесть. Это «Земля Сортировочная», где дачный быт описан с такой мерой радости и узнавания, что его можно всем порекомендовать. У нас детской литературой государство всерьез не занимается. Может, и к лучшему. Но и издатели сами по себе не будут издавать детские книжки. А нудна политика культурная. Надо писателей поощрять. Чтобы писали детское, не облегченное, не лишенное содержания. Как говорил Маршак: такое же, как для взрослых, только лучше. И если бы сейчас кто-то взялся написать хорошую детскую прозу, я вот пишу сейчас детскую повесть. Но прекрасно осознаю потолок своих возможностей. Я умею выдумывать сюжеты. Но не умею описывать мир ярко и блестяще, как делал это Катаев. Мне еще учиться и учиться.

Всем писателям, которые с трепетом сейчас припали к приемникам. Братцы, давайте напишем хорошую детскую литературу, чтобы хоть дети выросли лучше, чем мы сами.

Балуева:

- О чем будет ваш детский роман или повесть?

Быков:

- Она называется «92-й километр». Это таинственная дачная станция, где не останавливаются поезда, но станция есть. И два друга туда попадают. Они у меня не такие, как Петя и Гаврик. Один мальчик трезвый, другой – фантазер безудержный. И на этой станции происходят очень странные вещи. Но заканчивается все очень хорошо. Но очень грустно.

Балуева:

- Вам какой герой ближе? Гаврик или Петя? На кого вы походили в детстве?

Быков:

- Я походил, естественно, на Петю. Чтобы быть похожим на Гаврика, надо быть маленьким рыбаком из одесского порта. И там надо быть совершенно мальчиком другого опыта. Но я очень Гаврика любил. В Пете меня смущает избыточная интеллигентность. И отношения его с Мотей всегда были предметом моей доброй зависти. Гаврик мне симпатичен своим азартом, веселым хамством.

Балуева:

- Если бы Катаев написал детский роман в наше время, о чем бы он написал?

Быков:

- Я думаю, Катаев мог черпать только из одного источника. Одесса для него оставалась вечным моментом счастья. Он продолжал бы писать о тогдашней Одессе. Немного о революции. У него в «Траве забвения» замечательные куски о молодости. Хотя… У него была удивительная способность чувствовать заграницу. Может, это была бы вещь на заграничном материале. Я очень люблю «Кубик» из его повестей. И там заграничное, французское даже интересней одесской. Может, это был бы цикл остросюжетых заграничных рассказов. Он был замечательный новеллист. Ему сюжеты хорошо удавались. Я хочу предостеречь детей, они думают, наверное, что надо читать детского Катаева. У него детского очень мало. Надо читать взрослого Катаева. Если в 10-12 лет вы прочтете «Траву забвения» или «Волшебный рог Оберона», это будет вашим ярчайшим впечатлением на всю жизнь. Весь десятитомник можно читать. Даже «Время, вперед!» современному ребенку многое скажет.