Леонид Парфенов: «Название нашей страны только совпадает с названием России до 1917-го года!»

Знаменитый тележурналист приехал в Лондон представлять на Книжной ярмарке тома своей серии «Намедни. Наша эра». Там корреспондент «КП» с ним и поговорил о советской матрице и новых телепроектах

На книжную ярмарку в Лондон приехали несколько десятков русских писателей — от Захара Прилепина до Дмитрия Глуховского, от Людмилы Улицкой до Бориса Акунина. Был среди них и Леонид Парфенов — он представил книжную версию своего знаменитого цикла передач о советской эпохе.

— Я совершенно не понимаю, как функционирует этот рынок, и на книжной ярмарке чувствую себя не совсем ловко, — говорит Парфенов. — Никакой я не писатель, мои книги — это журналистика в твердом переплете. Но привычка быть там, где в тебе нуждается аудитория, — это профессиональное. У меня в Лондоне на каждый день намечено по три-четыре мероприятия, причем я не особо понимаю, кто эти люди, которым я так нужен...

«АНГЛИЧАНАМ «НАМЕДНИ» НЕ ПОНЯТЬ»

— Как вам кажется, книжная серия «Намедни» может быть переведена на английский?

— Мне кажется, нет. Все сразу потонет в сносках и пояснениях. Это все-таки слишком наша история, не подлежащая переводу ни в прямом, ни в переносном смысле слова.

— Но британцы в принципе испытывают интерес к русским истории и культуре.

— Это очень своеобразная русская история — советская и постсоветская. Книжная серия «Намедни» — попытка посмотреть, почему советская матрица оказалась такой живучей. Она вроде сверху покрыта реалиями и подробностями сегодняшнего дня, но все равно постоянно дает о себе знать. У людей в нашей стране нет другого прошлого, кроме СССР — причем не только, что называется, у широких народных масс, но и у элиты. Получается некая третья страна — не СССР, но, конечно, и не Россия. Ее нынешнее название просто совпадает с тем, которое было до 1917-го года.

«Я БЫ НЕ ПИСАЛ ПРО УВОЛЬНЕНИЕ С НТВ, НО ДЕВАТЬСЯ НЕКУДА»

— Когда вы опубликуете последний том, посвященный 2000-м годам? И что вы напишете про 1 июня 2004 года, когда вас уволили с НТВ?

— Книга выйдет в ноябре. А с увольнением я уже придумал, как быть: просто воспроизведу первые полосы вышедших на следующий день «Коммерсанта», «Ведомостей» и «Комсомольской правды». Все они очень красноречивы. Упомянуть об этом событии придется, оно было громким, но во всех остальных случаях у меня ни разу не возникало ощущения, что я непременно должен мелькать на страницах книги в качестве ньюсмейкера. Когда в томе, посвященном 90-м, я рассказывал про канал НТВ, описывал Киселева, Миткову, Осокина — но не себя. Я и историю со своим увольнением не стал бы включать в книгу, но понимал, что мне потом это ткнут. Было бы кокетством делать вид, что ничего особенного 1 июня 2004-го не произошло.

— Наверняка вас упрекают иногда, что вы не включили в какой-то том «Намедни» то или иное важное событие.

— Критик Лев Данилкин справедливо указал, что среди массы феноменов 60-х годов напрасно нет Незнайки.

— А еще там нет Стругацких...

— Там есть серия «Библиотека фантастики», но Стругацких отдельно нет. Они там как-то прописаны мельком. Я не очень люблю фантастику.

— То есть эта книга до какой-то степени определяется вашими личными вкусами?

— Только до какой-то степени. Да — это огорчительно, что фантастика не получила того места, которое заслуживала. Но в большинстве случаев, мне кажется, я был объективен. Я не пью водку, никогда не заедал ее плавленым сырком «Волна», не носил шпильки, не хотел быть космонавтом, не служил в Афганистане. Там масса вещей, — даже бОльшая часть вещей — с моей жизнью не связаны. Но они связаны с жизнью других, которые все равно влияют на меня. Я в Афганистане не служил, но служили ребята моего года рождения, мои ровесники...

Это же нормальная журналистская привычка — соизмерять место того или иного явления с тем, как оно резонирует в жизни людей, а не с тем, насколько оно лично тебе нравится. Я надеюсь, что мне это в большинстве случаев удавалось.

«ЕСЛИ ЛЮБЯТ МАЛЕВИЧА — НЕ ЗНАЧИТ, ЧТО БУДУТ ПОКУПАТЬ НАЛБАНДЯНА»

— Мы сейчас на книжной ярмарке. Как вам кажется, в Британии, где очень любят русскую литературу...

— По вашему, они любят русскую литературу?

— Мне казалось, что Чехов здесь — народный герой.

— Но Чехов — это другое дело. Мы к нему не имеем никакого отношения. Так же и наша страна называется Россия, но имеет гораздо большее отношение к СССР, чем к Российской империи, какой она была до 1917 года. И мы, и наша литература в большей степени производная от советской литературы, — а также от того, чего нам не давали читать, а мы сам и взяли и прочитали, плюс от того, что мы прочитали за последние двадцать лет... Ну да, в Англии — и не только в Англии — любят Чехова, но почему они из-за этого испытывают интерес к современным россиским писателям? Еще любят Кандинского и Малевича. От этого же не покупают Налбандяна?..

Нам надо пытаться предлагать что-то свое, а не пытаться стоять на плечах гигантов. Если у нас ценят какого-нибудь французского автора вроде Уэльбека, это происходит не оттого, что кто-то у нас в детстве читал Жюля Верна и Стендаля, а оттого, что Уэльбек что-то такое сказал про жизнь сегодняшнего мятущегося белого воротничка...

— Хорошо. Но хоть у кого-то из современных российских авторов есть шанс быть оцененным за рубежом?

— Я не уполномочен об этом говорить, но... от нескольких знакомых мне видных русских авторов я знаю, что их тиражи за границей выше, чем тиражи в России. У нас ничтожные тиражи в стране, совершенно смешные.

— Но у Пелевина большие тиражи.

— Да где они большие? Слушайте, «Generation П» в сумме издана «Вагриусом» тиражом 160 тысяч экземпляров. А в издательстве «Советский писатель» книжка прозы издавалась начальным тиражом в 200 тысяч... У нас и тиражи качественной прессы в абсолютных цифрах ниже, чем в европейских странах, — а те в несколько раз меньше по населению, чем Россия. Как я знаю, многие, если не большинство качественных авторов сегодняшней русской литературы, живут зарубежными гонорарами, а не российскими.

— Кстати, про «Generation П», в котором вы снялись. Он же снимался несколько лет?..

— Я его даже пока не видел! (мы разговаривали за несколько дней до премьеры. — Авт.) Сейчас надо менять билет, наверное, чтобы на премьеру успеть. Это ужас, сколько снимается, лет пять или шесть. Его как-то быстро не сняли, потом наступил дефолт, потом длительный постдефолтный похмельный синдром...

«РУССКИЕ ПО СУДЬБЕ — ВСЕ-ТАКИ ЕВРОПЕЙЦЫ»

— Вы готовите сейчас какие-то проекты на телевидении, подобные «Зворыкину-муромцу»?

— Да. 2 марта у меня вышел фильм о Горбачеве «Он пришел дать нам волю», но он более документальный: там не было реконструкций, поскольку герой жив и здравствует. А таким, как «Зворыкин», с реконструкциями, очевидно, будет фильм, посвященный столетию Пушкинского музея. Но он не музейный. Он про то, что изобразительное искусство и тяга к нему может быть средством европейской самоидентификации русских. Звучит как-то мудрО, но на самом деле это про то, как Щукин и Морозов собирали картины Пикассо и Матисса, которых тогда никто не покупал, Сезанна, Дега и Гогена... А потом коллекция европейского искусства, многократно запрещаемого по разным идеологическим поводам, снова и снова притягивала к себе продвинутую публику, которая выстраивалась вокруг музея в огромные очереди. Мне хотелось бы назвать фильм «Глаз Божий» — про то, что от Бога мы все-таки европейцы, как бы ни пытались мы убедить себя в ином и попытаться снизить свою цивилизационную рамку. Проходит время, спадает пелена, и оказывается, что никуда не уйдешь от судьбы, а по судьбе мы все-таки европейцы.

— Но при этом с советской матрицей.

— Ну да. Значит, надо подождать следующего или послеследующего поколения. Такие люди, как Щукин и Морозов, тоже ведь не в первом поколении стали теми, кем стали.