Грибная бабушкина глушь

Где вода, там и гуси...

Кто бывал в селе Константинове, обязательно помнит: с высокого берега через Оку открывается дразнящая синяя даль с блёстками пойменных вод, с копнами сена, извилистой жёлтой дорогой, силуэтами пасущихся лошадей, округлыми пятнами лозняка, одинокими вётлами и туманным гребешком леса. Не видать конца и края -/Только синь сосет глаза.

Хорошо представляешь себе Есенина-мальчика, стоящего на крутом глинистом берегу. За спиной: родное село, жаркое поле ржи, березовые лески по равнине, рябины и тополя у домов, яблоневые сады - черноземная лесостепь подступает с юга к Оке, и тут ей граница. Внизу в долине реки начинается как будто иная страна. Её приметы мы находим в стихах выраставшего тут поэта. И название ей - Мещера.

Москвичи, может быть, удивятся, но край Мещеры кое-кто из них видит с верхних этажей городского жилища. Сокольники и зелень Лосиного острова - это остатки великого пояса хвойных лесов, тянувшихся ранее от Десны, от Брянска и Чернигова до лесов муромских на Оке. Теперь от большого зеленого пояса остались лишь острова. Но есть район, где пока еще сохранилась «грибная бабушкина глушь».

Возьмите карту и цветной карандаш. Соедините на ней Москву, Владимир, Рязань и Касимов линией по Оке, Клязьме, Москве-реке, речкам Колпь и Судогде (одна стекает в Оку, другая - в Клязьму). Полученный треугольник с острием у Москвы и есть знаменитая Мещера. Как видите, не край света, самая середина хорошо заселенной России. Однако много ли в треугольнике городов и селений? Почти сплошь это место на карте залито зеленым цветом лесов, пестрит черточками низин.

В опоясанном реками треугольнике покоится огромное, в половину Швейцарии (23 000 километров квадратных), плоскодонное блюдо земли с плотным глинистым дном и песчаными возвышениями. Считают: когда-то было тут море. Потом одно к одному теснились озера. Старея, они превращались в болота. И ныне край - болотистая низина с пахучими сухими борами на песчаных буграх, с затопленным по весне чернолесьем и знаменитыми мшарами - усыхающими болотами, на которых произрастает робкий березнячок и чахлые сосны. Есть, впрочем, места, где землю пашут и где посевы страдают от чрезмерного высыханья песчаной почвы, но обилие вод - основная примета этого среднерусского междуречья. Даже в сухое время край во многих местах доступен лишь пешеходу. В половодье же Мещера (особо рязанская её часть) превращается в море. Ока, пятисоткилометровой извилистой лентой окаймляющая пониженье, не успевает уносить в Волгу талые воды. Поднимаясь в иные годы на десять - двенадцать метров, вода из реки в степную зону, огражденную высоким берегом, не изливается, вода устремляется в мещерское пониженье, затопляя луговую широкую пойму, леса и болота, отрезая друг от друга селенья.

Не раз я видел эти разливы с высокого правого окского берега. Море! В пять-шесть дней вода покрывает пространство, уходящее за горизонт. Всё в воде: дороги, мачты высоковольтных линий, деревянные постройки летнего лагеря для скота. Чтобы не уносило мосты, на них загодя возят огромные камни. В лесу вода подымается к кронам деревьев. Скворечник, на который неделю назад надо было глядеть, задрав голову, затоплен по самый леток. В воде плавают птичьи гнезда. Лесные кордоны, для которых выбираются места на «горах», тоже, случается, заливает выше окон. В 70-м году мы, помню, спасали семью лесника, ожидавшую нашу лодку, стоя на крыше.

Много воды на Мещере остается и в лето. Как губка, держат её болота, сообщаясь друг с другом ключами и мочажинами. Голубизной сверкает вода в луговых поймах. А пробираясь по лесу, вдруг упрёшься в черные, как палехские шкатулки, озера. Они тут не считаны, не помечены картой. И только местные жители да какой-нибудь дошлый турист, не изменивший Мещере ни разу в летних своих скитаньях, скажет, где и что таится в лесах. Есть тут и целый озерный «архипелаг». О, Русь, малиновое поле/И синь, упавшая в реку,/Люблю до радости и боли/Твою озерную тоску.

Есенин не однажды стоял у этих озер на границе Московской и Рязанской земель. Озера большие, открытые, светлые (под стать названья: Святое, Великое, Белое), но до крайнего удивления мелкие. «Из деревни в деревню парни и девушки переходили по озеру вброд», - вспоминает озадаченный путешественник. И правда, в редких местах лодочный шест на этих озерах опускается глубже одного метра. Озера идут цепочкой, вливаясь одно в другое. С севера в них втекают, объединившись, речки Бужа и Поль, с юга озерные воды в Оку уносит проворная, чайного цвета, Паустовским воспетая Пра.

Других сколько-нибудь заметных речек на Мещере немного. Можно назвать еще Полю (Поля и Поль - две реки разные!), пограничную Колпь, тихую, сонную Нарму ну и, конечно, реку-работника Гусь. Города края Мещеры Гусь-Хрустальный и Гусь-Железный названы так по речке, на которой стоят.

Такова краткая география Мещеры. На этот край с большим интересом могут взглянуть также историк, этнограф, хозяйственник и, конечно, влечёт сюда всех, кто ищет в природе поэзию.

По названиям речек, озёр, деревень историк может почувствовать прошлое края, его языческие времена, когда обитали тут народности угро-финских племён: мордвы, мокши, муромы, мещеры. Народы исчезли, растворились в массе пришедших сюда славян. Но следы былой жизни остались. Вслушайтесь: Салаур, Ушмар, Тума, Ерахтур, Чаур, Ламша, Лакаш, Мурмино, Кочемары... Это названия деревень. Возможно, не все они восходят к временам, когда люди поклонялись тут солнцу, воде, дуплистым деревьям. Но название края - Мещера - оставило нам одно из живших в этих местах древних племен.

В истории Государства Российского Мещера была малодоступным «потайным местом». В мещерских лесах за Окой населенье рязанской земли укрывалось от набегов татар. (И сами татары позже селились в этих лесах.) Сюда ссылали за разного рода провинности и проступки. Сюда бежали крестьяне-раскольники, тут оседали разбойники, промышлявшие с кистенём на Муромским тракте, тут по какой-то причине осели переселенцы с Литвы. Тут находили убежище остатки разгромленной вольницы Разина и Болотникова. Сюда сослали стрельцов после бунта 1698 года и привезли на работу пленных французов после разгрома Наполеона. Сюда бежали от беззаконья и от закона. И всех лесная, болотная, бездорожная глушь укрывала и берегла.

Легко представить себе лоскутное одеяло этнографии этого края. Обособленные друг от друга деревеньки и поселения Мещеры дольше, чем где-то еще в Центральной России, хранили обычаи старины, своеобразие языка, одежды, обряды труда и праздников, наивную поэтичную веру в русалок, водяных, леших, домовых и баешников (стариков, живущих на чердаке бани). Еще в 20-х годах мещерская сторона была притягательным Эльдорадо для краеведов.

Сегодня лодки, вездеходы, мотоциклы, телевизор и радио быстро приводят к единому знаменателю яркую самобытность веками формировавшейся жизни. Но еще можно встретить на Мещере своеобразные говоры с цоконьем (девоцка не щепоцка - за окошко не кинешь); встретишь часовню с погостом возле дороги; заметишь: дома к северу от реки стоят к улице боком, а к югу - лицом на улицу; увидишь села с непременным амбаром перед жилой постройкой; увидишь колодец с журавлем местной мещерской конструкции; встретишь старика-старовера, который на просьбу «угостите водицей...» приветливо вынесет воду, но потом кружку выбросит в мусор.

Жизнь хозяйственная тоже сложилась тут необычно. Изначальные племена кормились на Мещере рыболовством, промышляли лесного зверя и дикий мёд. Позже погустевшее населенье стало выращивать хлеб, но урожай был «сам треть», то есть одно ржаное зерно посева на бедных песчаных землях давало всего лишь два зерна урожая. Навоз - удобрение было столь ценным, что его включали, как пишет коренной мещерец, поэт Виктор Васильевич Полторацкий, даже в приданое за невестой. Земля была слабой кормилицей человека. И казалось, тут, у болот, должна бы гнездиться крайняя бедность. Ничуть не бывало! Мещеряки жили куда справнее своих заокских соседей, сеявших хлеб по тучному чернозёму. Степняки, обитавшие в избах, крытых соломой, дивились, бывая в мещерских лесах: «Неужто не баре, неужто простые люди проживают в этих хоромах?»

Дворцов мещерские мужики, понятно, не строили. Но каждый дом тут глядел молодцом, был чист и опрятен. Почти всегда его украшало крылечко, резьба по карнизу, кружевные наличники. Любая деревня глядела на путника весело и приветливо. И жалобы на нужду в чести тут не были. Мещера хорошо была приспособлена распоряжаться лесом - главным своим богатством. В документе давности двухсотлетней читаем: «Жители по худобе своих пашен кормятся ремеслом топорным».

Все ремесла, тут бытовавшие, перечислить было бы затруднительно. Едва ли не каждая деревенька имела свой трудовой профиль. Тут жили тележники, смолокуры, плотники, бондари, рогожники, колодезники, грибники, богомазы, корзинщики, шерстобитчики, столяры, коновалы, сундучники, корытники, прялочники, лапотники, лодочники, игрушечники, ложкари... Однако существовал тут избыток рабочих рук, и Мещера поставляла их повсеместно. Выраженье «Рязань косопузая» рождено обликом мещерского плотника, кочевавшего по России с топором, взятым за пояс. Ни одно большое строительство в Питере или Москве без мещерского плотника не обходилось. Здешние бондари ежегодно сотнями уплывали в Астрахань делать бочки. Смолокуры ходили в Финляндию. Столяр особо высокого мастерства Андрей Тулупов побывал со своим инструментом в Китае и даже в Австралии. Красную площадь в Москве брусчаткой мостили мещеряки из села Деревенского. Первый ленинский Мавзолей (он был деревянным) сооружали мещерские плотники. Некоторые промыслы и сегодня еще живы в этих краях. В приокских селах плетут корзины из ивняка для картошки. Из деревни Курмышь старик с невесткой поставляют в Касимов для заезжих людей диковинку старины - лапти. В Гиблицах (родина космонавта Аксенова) производят кирпич. Кое-где вяжут метлы, делают бочки. Хозяйственные нужды стали связывать с улучшеньем земель (осушенье болот, удобрение почвы). Главной фигурой на мещерской земле сделался мелиоратор. Возникла опасность: в погоне за пашней можно лишиться главного традиционного богатства этого края - воды и леса. Ныне, когда местами и черноземы не пашутся, горячка мелиорации улеглась, в Мещеру вернулась первозданная тишина с её питающим душу поэтическим миром.

О МЕЩЕРСКОЙ природе принято всегда говорить в первую очередь. Чаще о ней только и говорят. Во времена писателя Куприна (начало прошлого века) поэзия Мещеры была не очень заметна потому, что было в России много других не очень тронутых человеком мест. И Куприн увидел тут лишь ужаснувшую его глушь. Но сорок лет спустя Паустовский эту глушь воспринял уже иначе. Мещера показалась ему лучшим на земле местом - «эту затерянность я ощутил как счастье».

Паустовский много лет ездил сюда постоянно и надолго - «всего двести верст от Москвы!». Он любил этот край преданно и сумел рассказать о нем тонко и поэтично. Благодаря Паустовскому, не побывав здесь, мы уже знаем притягательность сонной воды, тихих неярких зорь, кафедральную высь и торжественность бора, таинственность топких мшар, очарованье глухих полянок с копнами сена и манящую силу одинокого огонька. Книжный лист с рассказами о Мещере (проверьте!) источает запах грибов, сосновой живицы, запах приводных трав и нагретых солнцем лугов. Я уверен, много людей в минуты душевного неустройства засыпали успокоенными, пробежав глазами три-четыре страницы мещерских рассказов. И многих Паустовский побудил к странствию в эти места.

Открытие Мещеры продолжается. Тут во время весенних разливов орнитолог Борис Вепринцев записывал голоса птиц. Все, кто слышал его записи на пластинках, слышали голос Мещеры. И несколько раз, бывая в лесах у Оки, я встречал тут фотографа Гиппенрейтера. Встречал его в разное время: в пору весеннего половодья, молчаливой мещерской зимой, пахучим летом и красочной осенью. Я заставал Вадима либо за съемкой, либо в ожидании тех неповторимых моментов, когда на пленке остается не просто пейзаж, а особое, ускользающее от глаз состоянье природы. Состояние это умел сильно почувствовать выраставший в этих краях Есенин. Умел передать его словом Константин Паустовский. Сумел запечатлеть эти разнообразные состояния природы и Вадим Гиппенрейтер.

Снимать Мещеру непросто. Тут нет эффектных картин природы, какие видишь, например, на Камчатке, в Кавказских горах. Там всё очень броско, величественно, ярко. На Мещере всё по-другому. В здешней природе всё просто, пожалуй, даже и скромно. Но это тот случай, когда за неброской красотой внимательный глаз и чуткое сердце угадывает особый поэтический мир, который был источником жизни и богом для наших предков-язычников и который продолжает нас радовать в век самолетов и электричества.

Каждое поколение открывает «свою Мещеру». По дороге, проложенной из Рязани в Касимов, едут сюда грибники. По лесной речке Пре каждое лето сплавляются на байдарках любители путешествий. Окский заповедник, укоренившийся на Мещере беречь её лес, болота, нашедшую тут убежище живность, перелетных птиц, - один из самых известных в стране.

И в каждое время находится новый певец этой природной жемчужины срединной России.

Окончание в следующем номере еженедельника.