Страх смерти и бесстрашие жизни

«Павел! Огромное спасибо за книгу. Я читаю ее запоем. Точно знаю, что буду возвращаться к ней время от времени. И вот еще - сегодня поймала себя на мысли, что очень не хочу расставаться с главным героем... Я вам аплодирую! Браво!»
Анастасия Скорнецкая, Москва.

«Читаю уже пять часов подряд, держалась... Но сейчас не выдержала, сижу и плачу... У меня папа умирал от опухоли в прошлом году. Вы очень хорошо пишете, большое вам спасибо!»
(sweet harmony)

«Какие важные вопросы вы поднимаете!.. Меня они тоже мучили всегда».
(lik)

«Одна из самых сильных книг, которые я читал когда-либо и за последнее время. Признаюсь, начал читать, потому что близка тема аналогичных заболеваний. Но, прочитав, понял, насколько больше в этой книге, чем я хотел найти... Спасибо».
(encrypted)

Кому этот поток благодарностей? Какая книга вызывает столь сильные чувства во времена, когда читатель, как утверждают, ищет на страницах лишь развлечения?

Лупетта и Лимфома - две героини книги. Лупетта - Любовь. Лимфома - Смерть. В спокойствии ли перины, в суете ли беличьего колеса, эта книга - как ожог. Роман «Лупетта» («волчонок» по-итальянски - ласкательное прозвище героини) написал человек, никогда ни о каких романах не помышлявший, экономист по образованию, внезапно получивший смертельный диагноз (рак лимфы и дал имя его второй героине), прошедший через ад шести химиотерапий. Он писал по главам, еженедельно выкладывая их в Интернете. И сотни читателей, замерев, ждали не просто продолжения романа - продолжения жизни автора, неизвестного им петербуржца Павла Вадимова.

К всеобщему облегчению, Павел, как и его герой, выжил. Признавшись, выходя из больницы, что хоть Лимфома и «полакомилась им вволю, но еще не факт, что наелась досыта»...

- Для вашего поколения 30 - 35-летних, как утверждают, характерен культ успеха. А вы свою первую книгу посвятили смерти...

- Все очень просто. Жил-был человек, потом заболел раком и не придумал ничего лучшего, как написать книжку. И как-то так получилось, что, передав своему герою собственную болезнь и пережив его воображаемую любовь, автор поправился. Сейчас, уже задним числом, я могу объяснить это примерно так. Стерев границы между вымыслом и реальностью, автор как бы совершил некий шаманский ритуал. Нет, конечно, все это не было осознано тогда, в самом начале болезни. Но то, что было придумано, перетянуло за собой за границу реальности совершенно реальную болезнь. На самом деле, конечно, помогли лекарства и врачи. Но, так или иначе, в результате мы имеем условно поправившегося автора и безусловно изданную книжку.

Из книги:

В маленьком домике у моря, который родители сняли на месяц, я впервые увидел старинную китайскую ширму, расписанную затейливыми рисунками. Казалось, она попала сюда из сказки. Часами я играл с рассохшимся бамбуковым каркасом... Когда мы вернулись после отпуска домой, я долго рыдал, умоляя маму с папой купить в нашу комнату ширму, но они только смеялись над моей причудой...

Свидетелем третьего пришествия ширмы я стал уже в больнице. На этот раз ее каркас скрывает не романтические грезы юности, а отвратительный оскал смерти. Когда состояние смертельно больного пациента не оставляет уже никаких надежд, его койку загораживают трехстворчатой больничной ширмой. Как только ее вносят, замирает сердце: только бы не ко мне, только бы не ко мне!

- Не парадокс ли: вокруг нас ежедневно столько смертей. И вместе с тем, как вы пишете, «разговоры о смерти в приличном обществе считаются дурным тоном». Почему?

- Любовь к «щекотанию нервов» заложена у человека в природе, и эту тягу с завидной регулярностью удовлетворяют СМИ. Катаклизмы, теракты... В этих репортажах смерть выступает как режиссер кровавого шоу, задавшийся целью пощекотать нервы зрителю. Но мой герой ведет речь совсем о другом. В книжке есть эпизод, когда он едет в маршрутке за результатом анализа в онкодиспансер и водитель резко тормозит, потому что на дороге сбили насмерть старушку. И мы следим глазами героя за тем, как пассажиры жадно рассматривают жертву аварии сквозь стекло, как у них блестят глаза, вытягиваются шеи. А герой представляет, как еще недавно, возможно, так же тянул бы шею, чтобы получше разглядеть... «Смерть - это всегда очень интересно, не правда ли? - думает он. - Особенно когда это смерть ДРУГОГО». Но все дело в том, что по дороге в онкодиспансер он впервые почувствовал себя тем, ДРУГИМ, понимаете?

И вместе с тем интерес моего героя к смерти не замыкается на собственном диагнозе. Вслед за историками, философами, врачами и пациентами, профанами и посвященными он пытается выяснить: что есть наша жизнь перед лицом смерти? Именно такие разговоры в наши дни считаются свидетельством дурного тона.

Большинство из нас уверено, что нужно жить, пока живется. Меньше думать о неприятном, чтобы не слыть в лучшем случае депрессивной личностью, а в худшем - психом. Любопытно, что изгнание публичного осмысления смерти в гетто как «чего-то неприличного» сопровождается снятием табу со сферы сексуального. Сегодняшнее постоянно звучащее «трахаться» уже считается приличным.

Лауреат Нобелевской премии по литературе 1990 года Октавио Пас высказался по этому поводу категорично: «Подлинно глубокий и всеобщий культ жизни есть вместе с тем и культ смерти. Их друг от друга не оторвать. Цивилизация, отрицающая смерть, рано или поздно придет к отрицанию жизни». К этим словам мне добавить нечего.

- В вашем романе столько чисто медицинских подробностей, страданий, страха... Даже приблудившийся к больнице кот Рентген вынюхивает обреченных. Дань чернухе?

- А что мы считаем чернухой? Для меня это произведения масскульта с реками крови, горами трупов, бандитами, «братками» и маньяками. Героям больничной линии «Лупетты» далеко до этих бравых головорезов. Они живут куда более скучной жизнью, лежа под капельницами в палате. Не гоняются друг за другом на машинах, не стреляют, не насилуют, не пытают, а просто лежат и ждут чуда. Если рассказ о том, что чудо приходит не всегда, кто-то считает данью чернухе... Это его право.

- Персонажи вашей книги заслоняются от близкой смерти чем угодно - вплоть до разгадывания кроссвордов. А где же воля к жизни? Боитесь, что в этом увидят - ваша же формулировочка - «тошнотворные пятна банальности»? Но отчего же тогда, рассказывая про обреченного сопалатника-чернобыльца, замечаете: «Про таких, наверное, и пишут повести о настоящих человечках»? Явный намек на летчика Маресьева, героя советских учебников литературы... Выходит, маресьевская воля к жизни не устарела?

- Воля к жизни не может устареть, это природное свойство любого живого существа. Но в одни времена об этом инстинкте пишут книги, слагают баллады, сочиняют песни, подают как нечто героическое, присущее исключительно Настоящему Человеку. А в другие - он уходит на периферию культуры. При этом сам инстинкт никуда не девается! Просто для разговора о нем в нынешних, скажем, условиях нужно изменить форму подачи. И именно поэтому в книге появляется ирония. Ирония - не как насмешка, профанация или снижение «градуса» темы, а как... одна из форм новой искренности. Хотим мы того или нет, культура сейчас на том этапе развития, когда пафос неприемлем. Чтобы его воскресить, нужны какие-то экстраординарные события (революции, катастрофы масштаба «Курска», теракты с тысячами жертв). Вот возьмите американского «кинобунтаря» Оливера Стоуна: шесть лет назад и в страшном сне он не мог представить, что будет снимать исполненные пафоса фильмы. А сегодня на экраны выходят его «Башни-близнецы», в которых нет и намека на иронию. Бравые герои-пожарные из этого фильма - родные братья летчику Маресьеву.

Так что лучше не жалеть об утрате пафосных книг и кинолент, наоборот, радоваться, когда повода для их появления нет.

- Умирая на станции Астапово, Лев Толстой метался в отчаянии - и сам себя судил за это: «Нет, мужики так не умирают». Те просто ложились на лавку или на печь, чуя час перехода в мир иной. Можно ли и нужно ли готовиться к уходу? Или надо гнать от себя эти мысли?

- Самое глупое - давать советы на этот счет. Кому-то мысли о смерти помогают лучше понять жизнь, а кому-то, наоборот, только мешают наслаждаться ее скоротечными удовольствиями. Да и вообще - что значит «готовиться к смерти»? Адепт одной религии скажет, что приготовление к смерти - это праведная жизнь, обеспечивающая место в раю; приверженец другой - что это медитации, гарантирующие завершение цепочки мучительных перерождений, а адепт третьей просто нацепит на пояс бомбу и пойдет взрывать детей, уверенный, что он лучше всех «приготовился» к смерти.

Я не собирался издавать доморощенный учебник из цикла «Подготовка к смерти для «чайников». Мой герой не учит, не проповедует и даже не советует. Он просто разговаривает о смерти - в самом общем смысле этого слова. И если он по доброте душевной поговорит на эту тему с читателем, я не против.

Из книги:

Не вышла на дежурство Оленька - медсестра. Оказалось, в их доме случился пожар. У Оленьки сгорела квартира. Неожиданно вечером она появилась в палате. На уговоры врачей идти к родителям, там пережить перенесенный шок, отрезала, что отдежурит сутки без всяких скидок на пожар. Глубокой ночью она лихорадочно говорит: «Когда я стояла на улице... и смотрела на огонь... это не передать... Казалось, жизнь рухнула, все, конец. Бабушкины фотографии, одежда, деньги, паспорт, вещи. Все сгорело, все, понимаешь! Шок был такой... Но потом я услышала звонок мобильника. Звонили из больницы. И тут... тут все изменилось. Я вспомнила вас всех. Вот кто имеет право клясть судьбу. Рыдать. Жаловаться. Смотреть в небо и проклинать. Да, квартира, да, шмотки, но это... это все тьфу!.. по сравнению с тем, что с вами. И тогда я засмеялась».

...и видим жизни отраженье.

- В романе Лупетта приводит Лимфому. Любовь становится причиной смертельной болезни. Вы как бы хотите вывернуть наизнанку известную формулу: «Любовь побеждает смерть». Но само построение романа, само чередование глав - Лупетта - Лимфома и, главное, то, как написана эта любовь, - говорит читателю другое: именно любовь спасает вашего героя от смерти. Не случайно вы так сопротивлялись предложению издательства назвать роман именем болезни - Лупетта победила Лимфому. Не согласны?

- Мне не близка сама постановка вопроса. Заметьте, в книге не идет речь об абсолютном излечении героя. Все, кто имел дело с онкологией, хорошо знают: при подобных диагнозах можно говорить только о ремиссии, которая в любой момент может обернуться рецидивом (здесь мы постучим по дереву, да?). А если ограничиться только фабулой романа... Допустим, вам ближе прочтение, согласно которому Лупетта победила Лимфому, один мой близкий знакомый уверен, что Лупетта - это и есть Лимфома, а третий читатель романа скажет, что любовь и смерть - это просто красивые метафоры. Я не хочу вставать на чью-либо сторону. В конце концов каждый имеет право на свое прочтение.

Из книги:

Лупетта - герою: «Ты никогда не смотришь на меня, как другие мужчины. Животным взглядом. Взглядом, от которого меня тошнит. В котором только похоть, тупое желание. Мне нравится, что ты видишь во мне не только самку, не только красивую куклу... Я до сих пор не могу понять, как мы так быстро нашли общий язык. С самой первой встречи мне стало казаться, что мы знаем друг друга уже тысячу лет, что мы... ну, как с одной планеты, понимаешь?»

- Писательница Светлана Алексиевич, чьи книги выстроены на документальных исповедях людей, как итог 25 лет своей работы - выслушивания, сказала недавно: «Мы устали жить без любви. Нас хорошо научили умирать. Гораздо лучше, чем жить». Один из критиков назвал вашего героя трусливым - не решается сразу на секс. А по-моему, ваш герой, несмотря на прежний донжуанский список в кармане, полюбив, становится целомудренным - извините за это старомодное слово. Мне кажется, вы написали повесть о настоящей любви, которой явно не хватает и в современной литературе, и в жизни.

- Честно отвечу: не знаю. Еще бабушка надвое сказала, что такое книга о настоящей любви. Для кого-то это традиционный дамский роман. А если что-то другое, то что именно? Вот вы относите «Лупетту» к произведениям о настоящей любви. И, допустим, я с вами соглашусь. Но если бы такая книга была нужна современному читателю, ее известность была бы на несколько порядков больше. А мой роман издан тиражом в 3000 экземпляров, и люди узнают о нем по старым законам «сарафанного радио»: прочитал и посоветовал другу. Я совершенно этим не тягощусь. И даже в страшном сне не могу представить, что рекламой «Лупетты» будут обклеены вагоны метро и троллейбусы. Потому что, по моему мнению, искренность не выносит публичности. Любое искреннее произведение о чем-то настоящем, будь то любовь, жизнь или смерть, не может продаваться, как пирожки с картошкой. Хотя бы потому, что восприятие такого произведения не бывает легким.

Конечно, такую позицию можно обозвать эстетством. Но в конце концов я могу спрятаться за своим героем, который выстрадал право на «инаковость». Так что если отвечать прямо на ваш вопрос, то я бы сказал: если кому-то нужна книга о настоящей любви - как, впрочем, и настоящая любовь, - ее придется как следует поискать. Есть шанс, что поиски увенчаются успехом.

- Вы как-то сказали, что соприкосновение с Лимфомой и счастливый уход от нее ничему вас не научили. Неужто не стали больше ценить жизнь? Ведь герой вашего романа признается: «Подобная встряска была мне необходима...»

- Начинает ли сильнее ценить жизнь человек, переболевший раком?.. Проще всего ответить: «Конечно же! Люди, посмотрите, как прекрасна жизнь! Если в этом сомневаетесь, поезжайте в лес, на природу, ложитесь на травку, закройте глаза и радуйтесь жизни, слушая щебетание птичек и стрекот кузнечиков». На самом деле в моем случае ничего подобного не произошло. Это, наверное, очень непедагогично, но я не вижу никакого положительного опыта в испытании болезнью. Вот если бы я был брюзгливым пессимистом, разуверившимся в жизни, который благодаря болезни внутренне преобразился, тогда было бы о чем говорить. Ну да, я написал книжку, но заплатить такую цену за первый опубликованный опус я бы не пожелал ни одному отчаявшемуся графоману. А признание по поводу необходимой встряски принадлежит моему герою. Что же касается меня, то я бы с радостью обошелся без нее.

Но вот интересный парадокс: как-то так получилось, что книга помогает ценить жизнь не столько ее автору, сколько читателям.

Из книги:

«Палата привычно дышала уходящими жизнями. И вдруг сквозь скороговорку молитвы, зубовный скрежет боли и предсмертную тишину за ширмой прорвалась мелодия. За окном «на спиленном тополином пне прямо посреди двора стоял молодой парнишка в синей куртке и, усиленно раздувая щеки, насиловал альт-саксофон».

«Для кого он играет? Оказалось, в больницу привезли его подружку с «лейкой» - так тут обзывают лейкемию. С тех пор утренняя серенада на альт-саксофоне звучала ежедневно. Несмотря на то что особых ценителей классической музыки у нас не наблюдалось, ежедневные концерты удивительным образом изменили атмосферу, царящую в палате».

Но как-то утреннюю тишину разрезал протяжный крик трубы за окном. Потом последовала какая-то какофония звуков и - тишина. «Когда мы подоспели к окну, человек в синей куртке уже исчез. А рядом с пеньком валялся странно искореженный альт-саксофон».

«Господи, вот счастье-то - такая волшебная книга. Немного таких авторов, которых воспринимаешь как собственный внутренний голос. Спасибо вам. А образ вашего мальчика-саксофониста будет существовать вечным памятником вам всем, всем».
(ahven http)

«Книга искренняя, и при жестокости в ней много нежности. Это самое ценное. Прочитал ее, вдруг осознал ценность каждой минуты... Каждого вдоха...»
(t61http).

«И хочется что-нибудь написать, а слов-то и нет... Страшно. Спасибо вам за то, что учите любить жизнь».
(lanas http)